Там, где звезды срываются в бездну

Порыв ветра поднимается неожиданно, задевает толстые ветви деревьев, проходит по сочной листве и приносит запах влаги и зелени. От этой свежести кружится голова, я набираю полные легкие воздуха, задерживаю вдох, замираю на месте, и в этот миг можно подумать, что время для меня останавливается. Я зависаю где-то между реальностью, умиротворением и природой, и, кажется, как никогда чувствую себя частью всего этого зеленого праздника жизни. Мне не нужно открывать глаза, чтобы видеть, как капля влаги стекает с согнутой травинки или как колышется на ветру насыщенно-зеленый стебель папоротника, демонстрируя миру свои крошечные споры. Воображение рисует окружающий меня лес, и он кажется первозданным, настоящим, живым. Почти таким, какой является эта часть парка на самом деле, если бы не та дикость и необузданность, что одновременно кружит голову и заставляет спину покрываться мурашками. Временами это место действительно чудится чем-то вырванным из реальности, и этот момент как никогда соответствует короткой нотке безумия среди повседневной жизни. Так просто представить, что здесь десятки лет не ступала нога человека, что эти деревья видели на своем веку вершение судеб, крахи и взлеты цивилизаций. От них веет стариной, силой и тайной, а массивные корни, огромные ветви и широкие листья, словно бы, когда-то жадно впитывали в себя человеческую кровь, чтобы сейчас безмолвно спать, лелея свой долгожданный покой. Именно здесь мне хочется сочинять истории и оставлять их на бумаге, именно здесь я должна провести остаток своей жизни. Глупо, наверное, так утверждать в свои двадцать три, когда, казалось бы, стоишь на пороге всего мира, и если протянешь руку — сможешь взять от него все, что пожелаешь. Но эти мысли и ощущения секундны: словно бы меня настигает что-то из забытого прошлого, или из сна, или из далекой фантазии, начало которой я никак не вспомню. И когда ветер шумит в листьях, призывая привычную для этих краев прохладу, разгоняя забредших сюда людей, оставляя меня с необъяснимым восторгом перед величием этих красот, я чувствую себя кем-то другим. Открою глаза и передо мной расступятся буки и дубы, я увижу глубокое, усеянное звездами небо и… что-то еще. Что-то, на чем мысли всегда надламываются, а я мгновенно возвращаюсь в реальность, снова вспоминая, кто я такая и что связывает меня с моей жизнью. Кларк Гриффин, художница и отшельница, разочарование матери и решившая не поступаться собственными принципами мечтательница. Толчка реальности достаточно, чтобы вырваться из грез о могучих дубах и варварских войнах у их подножий, но чертовски мало для того, чтобы вернуть себя в прежнюю колею. Все решает новый порыв. Срывается с неба, обрушивается на меня и на растущие вокруг кусты, и листья бумаги белым ворохом разлетаются по округе. Не удерживаясь в дрожащих пальцах, тяжелая папка падает на влажную землю, а ее содержимое подхватывает новый поток беснующегося воздуха и разносит по зарослям папоротников, по влажным тропинкам и отдаленным дорожкам. Проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, что так долго выводимые мною звезды, оживающие на бумаге воины под этими самыми деревьями и диковинные цветы на фоне ночного неба — все это исчезает в глубинах леса. Его черная хищная пасть поглощает то, что всегда было столь дорого моему сердцу, а я едва это осознаю. А когда понимаю, уже поздно. Спешу подхватить папку, вырываю из невидимых лап ветра несколько свернувшихся пустых листьев, бегу за летящими прочь от меня планетами, врывающимися в черно-белые линии уснувшего леса. Ловлю сияющую пламенем на шпиле башню, оставшуюся единственной на всем белом свете, и глупо поскальзываюсь в грязи, пытаясь дотянуться до боевых костров, окружающий знакомый мне с детства холм на краю этого парка. Мне хочется разрыдаться, а я привычно сдерживаю этот порыв. Просто воздух вышибает из легких, и перед глазами все плывет, а чья-то сильная рука хватает меня за предплечье, не дает окончательно встретиться с землей. Мир замирает ровно на мгновение, но я уже давно решила, что время в этом месте течет своим собственным потоком, игнорируя все возможные законы природы. Это как замедленная съемка: вот я тянусь за рисунком, вот тело неестественно выворачивается, и вот я замираю в нескольких дюймах от земли. И кто-то подает мне тот самый рисунок, слегка помятый и успевший впитать несколько капель влаги. Но такой же живой и отчего-то невероятно дорогой сердцу: черно-белые палатки, красно-желтые костры, размытый облик девушки. — Давай договоримся: ты не будешь падать, а я помогу тебе собрать все, что сможем найти? — голос женский, приятный, ничем из ряда вон не выходящий, но в то же время услада для ушей. То, что я хочу услышать его снова, понимаю в ту секунду, как только его обладательница замолкает, но и мгновенно забываю об этом, когда поднимаю голову. Сердце хочет не то кричать, не то замереть на веки, а в легких просто заканчивается воздух. Секундное наваждение, которое в тот же миг проходит, оставляя лишь осадок — дрожь и привкус не пойми откуда взявшейся ностальгии. Но все дело в том, что она просто невероятно красива — такие вещи мгновенно подмечает любой художник. Первые годы обучения изобразительному искусству я увлекалась писанием портретов, и с тех пор сохранилась привычка всматриваться в человеческие тела и лица. В ее черты я впиваюсь жадным, почти удивленным взглядом, отмечая идеальные пропорции, которым, впрочем, присуща необходимая естественность. Небрежно собранные назад каштановые волосы, облегающий спортивный костюм, не высохшие капельки пота на высоком лбу. Четко очерченные скулы, ровный нос, пухлые губы, ровные линии бровей. Хотя все дело, конечно же, в глазах, но даже не в их всепоглощающем зеленом цвете, а взгляде — она смотрит на меня. Не в лицо, не на одежду и даже не на растерянный вид, а куда-то глубже, под тонны навешанных мною самой ярлыков, масок и ложных путей. Туда, когда я сама не заглядываю годами и о чем, возможно, даже не имею представления. И, конечно же, это наваждение. — Ты в порядке? — почему-то мне кажется, что сейчас она должна произнести мое имя, но тут же понимаю, что девушка все еще сжимает мою руку (от хватки явно проступят синяки), протягивает мне рисунки и ждет ответа на свое предложение о помощи. Ну не идиотка ли я? — Как видишь, от неожиданности не могу устоять на ногах, — пытаюсь отшутиться, но получается сдавленно, натянуто, а на губах незнакомки не отражается улыбка. Она смотрит так же внимательно, ее взгляд пронизывает и вновь откликается внутри меня неведомой волной трепета и воодушевления. Подобное испытывают дети, наконец оказавшись в Диснейленде, до поездки в который зачеркивали дни на календаре. Так себя чувствуют люди, оказавшиеся у своей настоящей и желанной цели. — Все хорошо, — я выдавливаю из себя улыбку и с благодарностью смотрю на свою спасительницу. — Спасибо тебе, — почему-то произношу настороженно и выдерживаю еще одну паузу, словно бы ожидая от нее одобрения. Она не улыбается, но я вижу по взгляду, что девушка расслабляется, что это призыв к следующему действию. Мы поднимаемся — я выпрямляюсь с ее помощью, чувствуя неожиданную силу в ее довольно хрупком теле. Ноги кажутся слабыми, голова слегка кружится, а руки, принимающие рисунки, незаметно дрожат. Приходится сжать папку сильнее, чтобы это не оказалось слишком явным — и без того чувствую себя донельзя нелепой и нервной. — Часть листов улетела к зарослям, придется в них лезть, — сообщает незнакомка, и в ее голосе помимо спокойствия, обычной констатации факта, я слышу решительность. Она первая направляется к кустам, и ее совершенно не смущают грязь, охотно липнущая к ее белым кроссовкам, влажные капли на листве и ветки, хлещущие по белой футболке. Мне снова хочется завороженно замереть, прислушаться к тому водовороту эмоций, что внезапно переворачивается в моей душе, но я решительно ступаю вслед за девушкой. Обхожу широкий бук слева, оказываюсь в нескольких шагах от нее, и нас охватывает новый порыв ветра. Он такой сильный, что выдергивает волосы из прически, они застилают глаза. И когда мне удается с ними справиться, отбросить назад, вижу девушку совсем-совсем близко. Ее прическа пострадала лишь слегка, а в руках красуется еще несколько листов: синее море омывает ржавую нефтяную вышку, а с неба на волны смотрят звезды; сквозь круглый иллюминатор просачивается слабый звездный свет, и в нем можно рассмотреть очертания большой планеты. — Они особенные, да? — она спрашивает это так, словно пытается докопаться до решения самой сложной загадки, а ее взгляд прямой и снова направлен в самую душу. И хотелось бы вздрогнуть, сбежать, но я чувствую себя в неясной ловушке. — Я ими живу, — пожимая плечами, отвечаю слишком просто, но взгляд отвести не могу. Девушка кивает. С серьезным видом, так, словно бы получила новую пищу для размышлений, и снова поворачивается к зарослям. Она движется вглубь, и, кажется, ее совершенно не смущает, что кусты становятся гуще, а старинные деревья растут все ближе друг к другу. За невидимой чертой, вплоть до самого подножья гор, парк превращается в самый настоящий непроходимый лес, а здесь его начало. Я вижу, как незнакомка подхватывает еще несколько листов, в то время как я нахожу лишь один, изрисованный корявыми символами клочок бумаги — едва ли столь ценный, как другие рисунки. И мне стоило бы смотреть по сторонам внимательней, но я лишь улавливаю каждое движение девушки. Она двигается по дебрям так уверенно, наклоняется с такой легкостью, что можно решить, будто она родилась и выросла среди лесов. — Это… — слышится ее голос. Мы чуть не сталкиваемся лбами, когда тянемся к очередному рисунку, и одновременно одергиваем руки. Все же, девушка берет его первой, внимательно рассматривая диковинный зал, заполненный образами людей в странных нарядах, повернувших размытые грифелем лица в сторону витиеватого трона, где восседает некто, такой же безликий, но невероятно важный для изображенной на листе толпы. — Что это? Тонкий длинный палец незнакомки касается образа на троне, проводит по влажному листу, не обращая внимание на то, что на руке остаются черные следы. Она кажется завороженной, и впервые так долго смотрит в упор не на меня — ее внимание полностью поглотила картина. Странная, глубокая, наполненная неизвестным для меня смыслом и являющаяся осколком очередной странной фантазии; не самый большой мой шедевр. Но в то же время есть в этом рисунке что-то, от чего веет опасностью и величием, предвкушением и свободой. Я рисовала ее среди ночи, томясь от бессонницы и странных наваждений, а после уснула прямо над альбомом, по утру не вспомнив, как именно такое творение появилось из-под моего карандаша. — Вознесение, — зачем-то произношу я. Кажется, именно в этот момент рождается название картины, а я даже не успеваю удивиться, что озвучиваю свою внезапную идею. — Сама не знаю, как нарисовала это. Изобразила сон или что-то вроде того, — мой тон становится небрежным, но, вероятно, зря — собеседница выглядит серьезной, даже слишком. По спине пробегают мурашки, становится не по себе — какого черта я вообще перед ней открываюсь? Зачем сижу посреди влажных веток и рассматриваю собственную картину в компании совершенно незнакомого человека? Приходится воззвать ко всей своей силе воли, чтобы вспомнить, что мои картины — это слишком личное. Я не показываю их каждому, и уж точно ни с кем не делюсь причинами запечатления на холсте той или иной сцены. Об этом не знают ни друзья, ни родные, и это меня полностью устраивает. — Это прекрасно, — вдруг сообщает девушка. И пусть ее голос звучит все также ровно, без эмоционального окраса, я все равно в нем чувствую искренность. А после осознаю, что вся она состоит из искренности, и каждое ее движение, жест и слово несут в себе необычайную таинственность. Мне снова кажется, что сейчас она назовет мое имя, но она осекается после своей фразы, смотрит на меня, а я вспоминаю, что она и не знает его. — Меня зовут Кларк, — не успев подумать, сообщаю я. Если бы руки не были заняты результатами моего творчества, я протянула бы ей ладонь. Приходится лишь ответить на ее взгляд, но в тот же миг понять, что я тону… в ее глазах? В ней? Что за глупость. Она улыбается краешком губ. Приподнимает подбородок. — Лекса, — отвечает она, а после отпускает рисунок, позволяя ему вернуться к другим. В моей груди вдруг оказывается слишком много воздуха, а сердце пропускает удары. Чтобы не дать паузе снова повиснуть между нами, открываю рот, чтобы сказать какую-то контрольную глупость. Однако не успеваю: пространство заполняет шум дождя, капли падают на лоб, на щеки, и я понимаю, что через мгновение нас с Лексой окутает сплошная стена ливня. И, возможно, это было бы неплохо, если бы я, повинуясь дурной привычке, не забыла дома зонт, если бы вода с неба не грозилась уничтожить остатки моих рисунков — те, которые нам удалось найти в лесу. — Пойдем, Кларк, — сквозь шум слышится голос Лексы, а на предплечье снова ощущается ее прикосновение. — Если мы спасли твои рисунки от ветра, это не значит, что сможем спасти от дождя. Я поднимаюсь на ноги вслед за девушкой, а она уже направляется обратно, в сторону парка, где зелень вовсю мокнет под дождем, а дорожки уже опустели от запоздалых прохожих. И почему-то ровно на секунду понимаю, что мне плевать на ливень, на то, что я начинаю промокать. Рисунки едва ли останутся живы после пробежки до цивилизации, а рисовальные принадлежности остались на скамейке под шапкой сиреневых кустов. Куда больше меня волнует то, что я направляюсь за своей новой знакомой, каждое движение которой излучает загадку.

Интермедия

Я стремительно падаю вниз и ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что привыкла контролировать себя, свою жизнь, свои мысли и поступки, но сейчас что-то идет не так, и мне это совершенно не нравится. Где-то там, впереди, маячит эфемерная свобода, но едва ли получается о ней задуматься: все вокруг дрожит, трясется из стороны в сторону, к горлу подступает тошнота, и требуются титанические усилия воли, чтобы удержать в себе свой скудный завтрак. Кажется, что я вот-вот упаду, уплыву, растворюсь в невесомости, но меня крепко-накрепко держат защитные ремни. Кто-то кричит, кто-то смеется, а я лишь пытаюсь усидеть на месте, и, кажется, стараюсь не раздражаться от безответственного поведения окружающих. Кто-то держит меня за руку, и мне бы хотелось рассмотреть этого человека. Ведь я благодарна ему за эту каплю спокойствия в окружающем меня безумии, но перед глазами, словно бы, повисла пелена, и я не в состоянии охватить зрением и сознанием детали. Этот парень напоминает мне школьного друга, память о котором постепенно выветривается из сознания, остаются лишь обрывки воспоминаний, но сейчас они смазываются, как и все вокруг. — Отстегнешнешь ремень — умрешь, — слышу собственный голос, но в то же время не узнаю его. Он чужой, повелительный, решительный, и... испуганный. И мне действительно страшно. Ведь все мы падаем в бездну и, кажется, это длится целую вечность. Стоило бы привыкнуть, перестать бояться и пустить все на самотек, но инстинкту слишком сложно прислушаться к доводам разума. Приходится замереть в своем неудобном кресле, сжать зубы и слушать безумный гул мотора. Важная миссия — не знаю, откуда это знаю. Понятия не имею, почему так уверена, что огни перед глазами — самые настоящие звезды. Ума не приложу, почему приближающееся яркое пятно мне кажется одновременно самым прекрасным на свете и самым ужасным явлением, и почему не сомневаюсь, что теперь все будет иначе. Когда я уже не сижу в проклятом кресле, когда голоса вокруг становятся громче, оживленней, в них больше воодушевления, а на лицах — недоумение и радость, я понимаю, что вот он, переломный момент. Вот оно — настоящее, будущее, и теперь оно в моих руках. Меня окутывает яркий солнечный свет, вокруг звучат победные, восторженные крики, чей-то смех и ругательства, а в нос бьет потрясающий, незабываемый запах леса и свежести.