Там, где звезды срываются в бездну

За последние дни я поняла две истины. Первая — возможно почувствовать родство душ с человеком, даже не зная его имени, а, узнав, влюбиться по уши, толком не отдавая себе в этом отчета. Второе — мне снится Кларк Гриффин. Каждую ночь с тех пор, как я переехала в этот город я вижу во снах эту девушку, и все больше начинаю думать о том, что все началось значительно раньше, еще до того, как я приняла решение начать новую жизнь. Эти сны всегда были мимолетными. Яркими вспышками, подобно разрозненным воспоминаниям из далекого детства, и их всегда можно было списать на проблески фантазии. Но я достаточно приземленный человек, и мне не свойственно отдаваться мечтам и иррациональным идеям. Невозможно увидеть во сне человека до того, как его встретил. Невозможно влюбиться в первую встречную девушку и знать, что это нечто большее, чем просто увлечение. Все наши жизни, то, что в них происходит и то, что случается с нами, является результатом наших решений, выбора и поступков, и мы сами приводим себя туда, где оказываемся. Я приехала в этот город сознательно, долго и кропотливо продумывая переезд, учитывая все возможные детали и прекрасно зная, что моя судьба только в моих руках. Знала ли я, что встречу Кларк? Знала ли, что, потеряю голову так быстро, и от этого все, что происходит вокруг, будет казаться мне невероятным и фантастическим? Я все еще тщетно пытаюсь убедить себя в том, что дело лишь в Кларк. В ее искренности и тепле, в ее приветливом доме и неуемной фантазии, которая незаметно пробралась и в меня, став частичкой тех самых сновидений. Я бы могла утверждать, что слишком впечатлилась ее талантом, если бы не несколько удивительных факторов, которые никак не желают вписываться в мою приземленную реальность. Ее картины мне знакомы. Стоило лишь несколько раз пропустить сквозь себя последние сновидения, а после невольно окунуться в прошлое, оказывалось, что и там я видела знакомые голубые глаза, океаны зелени и мириады звезд. Видела разруху придуманного ею мира, а где-то в подсознании всегда билась неуемная жажда крови. Я просыпалась с металлическим привкусом во рту, и мне казалось, что новый день встретит меня битвами и испытаниями. Достаточно быстро я избавилась от этих наваждений: взрослела, училась и добивалась своих целей, и с каждым годом в моей жизни становилось все меньше и меньше места для пустых выдумок. Я больше не воображала себя маленьким воином — я стала изучать реальные боевые искусства. И больше не грезила о том, чтобы покровительствовать целым народам — я искала этой власти в реальной жизни. Теперь эти сны окутывают меня новой, сметающей все на своем пути волной, и я оказываюсь среди странного, но чем-то знакомого мне мира. И знаю, что Кларк такая же его часть, как и я. От этого становится так спокойно, как я и не могла вообразить — стоит ли в этом искать логику? Я пытаюсь, и она разбивается вдребезги о каждый новый день. Больше не прячусь от телефона, и пусть продолжаю игнорировать звонки и сообщения Роана, могу часами не отрываться от разговоров с Кларк. В середине дня слышу звук робкого сообщения, и нас хватает лишь на несколько секунд переписки: так или иначе кто-то срывается и набирает номер. Я скрываю смущение и выливаю его в глупые шутки, а Кларк смеется, и этот звук кажется мне лучшим из всех, что я когда-либо слышала. Засыпаю с улыбкой под звуки дождя, отложив разряженный телефон и прокручивая в голове ничего не значащие реплики Кларк. И даже не пытаюсь отрицать, что теперь они для меня если не весь, то большой кусок мира. Насколько это неправильно? Я выхожу из душного помещения при первой подвернувшейся возможности и с удовольствием вдыхаю запах летнего дождя и мокрой земли. Он кружит голову в разы больше выпитого алкоголя, а вечер растворяет в себе, вырывает из сознания все оставшиеся мысли, и, наверное, я, все же, наслаждаюсь этим. Стоит осознать это, как мне хочется оказаться перед зеркалом и спросить у своего отражения «Кто ты?» и «Куда делась Лекса?». И знаю, что увижу кого-то едва знакомого, с блестящими глазами и румянцем на щеках, лишь отдаленно напоминающую прежнюю меня. Собранную и строгую, с залегшей между бровями морщинкой и сжатыми в тонкую линию губами — кого-то из другой вселенной, не той, что граничит с этим лесным миром. Я едва не подскакиваю на месте, когда слышу позади себя звук открывающейся двери и шаркающие шаги. Оборачиваюсь, и вижу в проходе знакомую фигуру, но сердце падает, больше не воспроизводя учащенный, безумный стук. Я непроизвольно сжимаю руками парапет и чувствую, как все напряжение переходит в пальцы. Кажется, это та самая Рейвен, ради которой все и затевалось: темноволосая девушка, хромает на одну ногу, пьет неразведенный алкоголь и не выглядит любительницей подобных сборищ. — Лекса, да? — никаких предисловий и приветствий, зато протянутая рука. Голос уверенный и хрипловатый, взгляд внимательный и решительный, и что-то в этом образе цепляет и даже вызывает симпатию. — Верно, — я отвечаю на рукопожатие, чувствую мозолистую ладонь и твердость прикосновения. — Рейвен? Девушка кивает, и несколько секунд молчит. Опирается о перепет, а я краем глаза замечаю, что ее правая нога не сгибается. Она смотрит в пустоту сумеречных зарослей, и можно подумать, что ее здесь и нет, но часть меня ощущает ее присутствие и толику напряжения, сулящего нечто большее, чем просто стояние рядом. Когда молчание достигает своего пика, и начинает казаться густым и напряженным, я было открываю рот, чтобы произнести какой-нибудь пустяк: задать глупый вопрос или отвесить ничего не значащую реплику, Рейвен меня опережает. Смотрит на меня, хмурится, а мне на миг кажется, что земля уходит из-под ног. — Итак, ты встречаешься с Кларк? — вопрос настолько прямой, что заставляет меня на миг выпасть из реальности. Почувствовать, как воздуха становится все меньше, голова кружится еще сильнее, а по телу расходится не то дрожь, не то жар. Скорей всего, и к щекам приступает румянец, и я про себя радуюсь, что в этом месте почти нет света — несколько голубых неоновых отблесков, и не более того. Рейвен не сводит с меня взгляда, и в эту секунду кажется, что ее темные глаза прожигают меня насквозь, и будь я кем-то другим, мне непременно бы захотелось уйти. Было открываю рот, чтобы произнести твердое «нет» — ведь мы не встречаемся с Кларк. Попробуй вообще разбери, что между нами происходит и насколько далеко заходит наше непринужденное общение, но, пожалуй, об этом стоит подумать в другой раз. — С чего ты взяла? — на моих губах вырисовывается улыбка, едва заметная и почти не отражающаяся в глазах, и я стараюсь не выпускать из внимания ни одного движения Рейвен. Впрочем, она ни капли не кажется напряженной, а если за ее появлением и вопросом кроется какая-либо подоплека, то она слишком хорошо ее скрывает — даже от меня. Она непринужденно пожимает плечами, усмехается, но взгляд остается серьезным. Спустя несколько секунд отводит его от меня, снова принимается рассматривать густую лиственную темноту, и какое-то время молчит. Если бы не шум ветра, можно было бы слышать, как быстро и громко стучит мое сердце, и то, как я пытаюсь призвать себя к спокойствию с помощью медленных и глубоких вдохов. Но свежий влажный воздух только сильнее кружит голову, а мысли оказываются по ту сторону двери бара, рядом с Кларк: с ее непринужденным общением с друзьями, смехом, короткими прикосновениями рук, которые то и дело случаются просто так, словно бы, невзначай. — Я не думала, что она когда-нибудь снова будет смотреть на кого-то так, как смотрит на тебя, — пожимает плечами Рейвен. — И что бы кто о нас с ней не говорил, я все еще считаю себя ее другом и переживаю за нее. А Октавия вряд ли увидит что-нибудь дальше своего носа. О том, что между Кларк и Рейвен в прошлом пробежала тень стало понятно с первой секунды, когда мы появились в баре. Я никогда не отличалась эмпатией, но моей наблюдательности хватило, чтобы заметить едва уловимое напряжение. Секундное сжатие моей ладони пальцами Кларк, внимательный взгляд Рейвен, натянутые улыбки: возможно, я заметила бы больше, имей привычку лезть не в свое дело. Мне приходится прикусить язык, чтобы не начать задавать вопросы: о «снова смотреть на кого-то» и о том, что говорят о Кларк и Рейвен. Лишь сдержанно киваю на ее реплику, показывая, что приняла к сведению ее слова; и больше всего надеюсь, что ветер в листьях заглушает мое сердцебиение. В следующий миг осознаю, что даже не отрицаю, что между мной и Кларк что-то происходит, а следовало бы — по крайней мере, до тех пор, пока не выяснится, что именно. — Если ты о том, что я могу ее обидеть или веду какую-то игру, то можешь не переживать, — после нескольких секунд паузы произношу я. Мой голос привычно звучит спокойно, и отчасти в нем слышатся деловые нотки, а сама думаю, что игра с чувствами Кларк мне кажется самой отвратительной вещью на свете. Мне даже приходится сдержать новую волну дрожи и слабость в ногах: как никогда ясно осознаю, что пусть и Кларк не нуждается в моей защите, я обязана за ней приглядывать. И если что-то случится с ней, это отразится и на мне. «Причиняя вред Кларк, ты причиняешь вред мне». Слова отчетливо всплывают в сознании, ума не приложу, откуда они взялись и почему звучат так ясно, почему кажутся такими естественными и правильными. Снова цепляюсь за неясное наваждение, но могу воскресить в голове лишь смутные образы и тени. Охватить мыслями лишь отголоски давно забытого сна, который, тем не менее, кажется чем-то необычайно важным. — Полагаю, она понятия не имеет, что ты о ней переживаешь? — теперь улыбка на моих губах настоящая, и я решаю ее не сдерживать. Рейвен также улыбается в ответ и уже знакомым мне жестом небрежно пожимает плечами — мол, почему бы и нет? Мне не стоит задавать еще вопросов, чтобы понять, что этот разговор подруга Кларк хотела бы оставить между нами, а она прекрасно осознает, что я не скажу лишнего. — Просить тебя рассказать о себе, конечно же, бессмысленно? — через несколько секунд спрашивает девушка, и этот вопрос на удивление не застает меня врасплох. Наверное, несколько дней назад я почувствовала бы опасность и попыталась бы скрыться за шутками и отвлекающими жестами. Но теперь я только внимательно смотрю в лицо Рейвен, как будто пытаюсь высмотреть в нем что-то новое. — Что именно ты хочешь знать? — произношу я, поражаясь своему спокойствию. Едва ли я готова говорить о своем прошлом, но отчего-то Рейвен не кажется мне опасной. Возможно, потому что она не похожа на тех, кто пытается проникнуть дальше, чем пускают? Или все дело в том, что у нее самой есть прошлое, связанное с Кларк, которым не так-то просто делиться с первым встречным? Порыв ветра снова заставляет нас прервать разговор: я борюсь с выбившимися из прически волосами, а Рейвен спешит застегнуть свою куртку и спрятать руки в карманы. Теперь она стоит ко мне вполоборота, слегка выставив перед собой травмированную ногу и разглядывает меня, не то оценивающе, не то задумчиво. — Ты не похожа на фанатку отставших от жизни городков в такой глуши, — наконец произносит она. — Ты тоже, — с улыбкой замечаю я. — У меня не было выбора, — пожимает плечами Рейвен. — В больших городах дорогая жизнь, да и с вот этим не так-то просто, — она взглядом указывает на свою ногу. — А здесь место под солнцем нашло меня само. — Выбор есть всегда, — отмечаю я. — И то, что я здесь — мой. — И никакой веры в судьбу? Внутри меня что-то загорается, сердце снова начинает колотиться, как ненормальное, а тело, несмотря на окутывающий его ветер, начинает гореть, и мне даже хочется скинуть куртку. В последнее время мне все кажется глупым порождением фантазии, от которой я однажды очнусь и не смогу узнать окружающий мир. А что, если Кларк — лишь фикция? Мысль короткая, почти незаметная, но проникает в меня быстрее и острее иглы, и в ту же секунду я испытываю практически физическое желание увидеть девушку. Чуть позже эта тяга покажется мне невозможной и недопустимой слабостью, но сейчас я едва ли могу что-либо с собой поделать. — Судьбу придумываем мы сами, — пожимаю плечами. — И твой выбор приехать сюда, чтобы убежать от реальности, и встретить здесь Кларк — тоже простое совпадение? — мне бы хотелось спросить, что Рейвен хочет этим сказать, какие ответы хочет от меня услышать, но запинаюсь. Даже не начинаю ничего отвечать: снова открывается дверь, и умиротворение свежего вечера прорезает шум голосов и музыки, запах дождя смешивается с ароматом жареного мяса и хмеля. И когда я вижу среди высыпавшей на улицу толпы знакомую светлую макушку, забываю обо всем на свете. Только через миг понимаю, что мы с Рейвен резко замолчали, и уже поддатая Октавия смотрит на нас с долей подозрения, и Кларк позади нее смиряет пристальным взглядом. — Если с договорами все в порядке, то я понятия об этом не имею, — деланно возмущается Рейвен, глядя на меня так, словно бы мы последние четверть часа только о ее деле и говорили. — Я гребанный механик, а не бизнесмен! Неловкая пауза мгновенно спадает, лицо Октавии разглаживается, но Кларк все еще кажется напряженной. Я сдерживаю себя, чтобы не подойти к ней, не сжать руку, не сказать, что все хорошо, я рядом. Вместо этого смотрю на Рейвен, а губы произносят сами по себе: — Я кое-что понимаю в бумагах, и у меня есть опыт ведения бизнеса. Я могла бы в какой-то день заглянуть к тебе и помочь разобраться в документах, — когда понимаю, что сказала, то тут же осознаю, что это даже не ложь для прикрытия нашего душевного разговора — я действительно неплохо вела дело в прошлой жизни и уж точно смогу помочь навести порядок в документации старой автомастерской. — Серьезно? — глаза Рейвен расширяются, и сейчас она больше напоминает ребенка, получившего долгожданный подарок, чем умудренную опытом и побитую жизнью подругу Кларк. — Ты сейчас не шутишь? Качаю головой, усмехаюсь. — У меня полно свободного времени, — пожимаю плечами, а Рейвен, кажется, вот-вот броситься меня обнимать. Я предусмотрительно отступаю на шаг в сторону, снова поворачиваюсь к Кларк, но на прежнем месте ее нет — там стоит Линкольн, обнимает Октавию за талию. — Кларк вернулась в бар, — проследив за моим взглядом, подсказывает парень, а я дарю ему благодарную улыбку и направляюсь к двери. После принесенного ветром запаха воды и деревьев, вечерней прохлады и обволакивающей влаги, помещение темного бара кажется душным, а атмосфера в нем — тошнотворной. Здесь дымно и смешиваются запахи еды и выпивки, играет музыка и слышится громкий смех, и мне начинает хотеться сбежать куда подальше. Но как только вижу за барной стойкой знакомую фигуру и разбросанные по спине светлые волосы, все в этом мире становится неважным. Делаю несколько шагов по направлению к Кларк, останавливаюсь, когда оказываюсь почти вплотную, даже позволяю себе коснуться ее талии. Девушка вздрагивает, оборачивается, а я сдерживаю улыбку: во мне скребется тревога, что что-то не так. Кларк не выглядит ни хмурой, ни раздраженной, но, все же, чувствуется странное двойное дно. Скорей всего, именно оно толкнуло ее покинуть компанию своих друзей и затеряться в недрах старого бара, чтобы заказать еще один напиток. Вижу на барной стойке перед ней стакан с коктейлем, ловлю взгляд, слегка приподнимаю бровь — уверена, мне не нужны слова для того, чтобы задать вопрос. — Когда все вышли на улицу, мне только принесли заказ, — возможно, звучит как оправдание, но я решаю сделать вид, что так и должно было быть. Притягиваю к себе табурет и усаживаюсь на него так, чтобы лучше видеть Кларк, и понимаю, что усмешка на моих губах постепенно трансформируется в улыбку. — И даже не будешь делать вид, что избегаешь толпы? — так и хочется сказать «избегаешь Рейвен», но я прикусываю язык. Едва ли стоит говорить в таком тоне о подобных вещах — слишком личных, слишком болезненных. — Буду, — Кларк усмехается в ответ, делает глоток через трубочку, смотрит на меня. Ее глаза блестят, но не от алкоголя, этот блеск идет изнутри, полностью заполняет собой меня, и мне кажется, что в эту секунду мне слишком мало всех слов на свете, чтобы выразить все то, что заставляет меня чувствовать Кларк. Возможно, этот блеск отражается и в моем взгляде, и мне совершенно не хочется его скрывать. — В таком случае я буду это делать с тобой, — произношу я. Ума не приложу, как у меня в руках оказывается бокал Кларк и как мы поочередно делаем глотки из одной трубочки. Я чувствую вкус джина и лимонного сока, чего-то пряного и сладковатого, после нескольких глотков голова кружится еще сильнее. И когда на барной стойке появляется такой же коктейль, я поднимаю взгляд, обнаруживаю над собой лохматую девушку-бармена. Она усмехается, смотрит куда-то мимо меня, а после на нас с Кларк. — Ваша подруга, кажется, что-то задумала, — сообщает она, снова смотрит в сторону, а мне ничего не стоит проследить за ее взглядом и обнаружить хромающую к выходу Рейвен. Та оборачивается, показывает мне большой палец, а после снова переглядывается с барменшой. — Наша подруга не учла, что я совсем не умею пить, — говорю я, но, тем не менее, притягиваю к себе напиток. — Кларк дотащит тебя до дома, так же? — парирует барменша, а мне хочется в ответ закатить глаза. — Хватит быть подстрекателем, Луна, — Кларк отрывается от трубочки, склоняет голову на бок и явно сдерживает улыбку. — Никого я не подстрекаю, — девушка уже на пути к другому клиенту. — Не забудь потом рассказать, как все прошло! — добавляет она, чем заслуживает еще один уничтожающий взгляд от Кларк. — Луна всегда считает, что все в баре слишком мало пьют, даже если надираются как свиньи, — ворчит Кларк, и теперь в ее голосе шутливое недовольство, ни капли былого напряжения. — В таком случае тебе придется пристально за мной следить, — отвечаю я, понимая, что, наверное, делаю ошибку, так беспечно позволяя себе больше чем один бокал. — Я принесу тебя домой лучшим образом, — тянется за трубочкой Кларк, а я продолжаю наблюдать за ее улыбкой. Нести домой меня не приходится, и я даже пытаюсь отказаться, когда Кларк собирается отвезти меня к дому в своем пикапе. Время переваливает за полночь, бар пустеет, а Луна (уверена, не без участия Рейвен) подсовывает мне еще несколько бокалов с тем же кисло-сладким коктейлем. Когда я смотрю на часы, а Линкольн начинает собираться домой, серьезно остерегаясь желания Октавии выпить весь алкоголь в баре, осознаю, что время пролетело незаметно. В какой-то момент понимаю, что последние полчаса или дольше Кларк сжимает под столом мою руку, а я время от времени чувствую устремленные в нашу сторону взгляды барменши и Рейвен. Меня не покидает ощущение нахождения в странном, далеком и ярком сне. Мы выходим на улицу, когда меня снова обволакивает ночная прохлада, и шелест ветра в листве заглушает голоса друзей Кларк, я едва могу осознать, какой из двух миров настоящий. Тот, который изо дня в день преследует меня во снах, наполненный кровью и безумием. Или этот, где моя рука сама по себе тянется к ладони Кларк, а за спиной слышится смех ее друзей? В каждом из них есть что-то, что заставляет почувствовать себя на своем месте, и мне кажется, что я знаю их всю жизнь. Рейвен может показаться резкой и грубой, но в то же время она необычайно проницательна и искрення. Октавия громкая и прямолиненая, ей совершенно незнакомо чувство такта и она может заговорить кого угодно, но и в ней есть та частичка чего-то живого и настоящего, чем полностью наполнен этот город. Линкольн много молчит, но если что-то произносит, то метко и всегда по делу, будь то важное замечание или остроумная шутка. От него так и веет заботой об Октавии, которой та бессовестно пользуется. Джаспер и Майя одновременно со всеми и сами по себе, вокруг них собственный мир легких касаний рук и пересечений взглядов, теплых улыбок и едва заметной заботы. Луна за барной стойкой кажется лишь частью обстановки бара, пока не начинает говорить с ребятами, и можно подумать, что в этой компании она знает каждого лучше всех. Я могла бы чувствовать себя неловко от их интереса ко мне, но после каждого взгляда Кларк, я безропотно отвечаю на вопросы. Да, я из города, и да, я собираюсь прожить здесь, как минимум, несколько лет. Когда-то я занималась бизнесом и мне совершенно осточертело это дело, отмахиваюсь от навязчивости своих родственников и предпочитаю уединение большим компаниям. Люблю долгие пробежки и меня совершенно не пугает дождь, обещаю обязательно прийти на следующую «вечеринку» и больше так не напиваться. Прощание на стоянке получается долгим и бурным: Джаспер и Майа уходят первыми, живут совсем недалеко и каждый дарит на прощание по объятию. Я ловлю себя на том, что не шарахаюсь и даже не задерживаю дыхание — все так правильно и естественно. Рейвен садится в машину Линкольна: они с О собираются отвезти ее до дома, и ее объятие кажется более долгим, чем все остальные. Я обещаю позвонить насчет мастерской, а она выглядит смущенной. С Луной прощаемся через всю стоянку — она остается закрывать бар и что-то кричит о пьяных компаниях. Кларк не выпускает моей руки, когда мы идем к ее пикапу, и когда я оказываюсь на пассажирском сидении, чувствую почти физическое желание вернуть ее теплую ладонь на свою. — Я почти поверила, что ты не умеешь пить, — в ее голосе улыбка, но во взгляде — капля смущения. Оно отражается и на мне, и хочется сказать больше, ощутить больше, но получается лишь усмехаться и молчать. — Меня даже тащить до дома на приходится, — не сказать, что я пьяна, но, определенно, без алкоголя мой язык не был бы так развязан. — Я делала все, лишь бы не опозориться перед твоими друзьями. — По-моему, ты даже перестаралась — ты им понравилась. Очень, — Кларк смотрит на дорогу перед собой, и на миг мне кажется, что она избегает зрительного контакта со мной. От этого по мне снова прокрадывается дух смущения. — Они замечательные, Кларк, — на этот раз говорю тише, серьезней, улыбка гаснет. — Мне давно не было так уютно. Она таки смотрит на меня, и этой секунды зрительного контакта достаточно, чтобы почувствовать себя полной жизни. — Я бы хотела тебя видеть с нами еще, — наконец произносит она. — И… — запинается всего на миг. — И просто видеть тоже. Несколько секунд мы молчим, и я снова позволяю себе посмотреть на нее: на выделяющийся в полумраке профиль, на сосредоточенный, следящий за дорогой взгляд, на губы. Она снова чудится мне самым красивым человеком на свете, и в этой ночной обстановке, темном салоне старого автомобиля, в отблесках фар она выглядит пришедшей из другого мира. — Тебе стоит только позвонить или приехать, — наконец произношу я. Получается слишком тихо, глухо, даже хрипло. Во рту пересыхает, я непроизвольно облизываю губы. Кларк снова смотрит на меня, а я сама не понимаю, что заставляет меня поднять руку, коснуться ее ладони на руле. Девушка мгновенно отвечает на это прикосновение — слегка переплетает пальцы, но этого достаточно, чтобы ощутить, как по телу расплывается тепло. «Ни с одним человеком не было ничего подобного». Я стараюсь не вспоминать о Кастии и, тем более, не сравнивать ее с Кларк. Но сейчас она сама по себе всплывает в сознании, ее черты кажутся смутными, полузабытыми, и чужими. Наверное, я должна снова ощутить ком в горле, учащенный пульс и невозможность сделать полноценный вдох, но чувствую только тепло прикосновения Кларк, и в эти мгновения начинаю думать о том, что я действительно исцелилась. Как иначе тогда объяснить всецело новую страницу жизни? Мы приезжаем к моему дому слишком быстро, и меньше всего мне хочется выходить из машины. Когда же я делаю это: толкаю дверцу, ставлю ноги на асфальт, понимаю, что моя идеальная координация впервые в жизни меня подводит. Но Кларк оказывается рядом в мгновение ока, я чувствую ее руки на своей талии, на запястьях, меня обволакивает ее запах — запах дома. И от этого головокружение становится только сильнее и соображать почти не получается. — А вот и последствия, — на губах Кларк усмешка, а я закатываю глаза. — Я трезва как стеклышко, — уверяю я, но рук девушки не отпускаю. — Расскажешь мне об этом завтра, когда будешь мучиться похмельем, — со смехом отзывается Кларк. — Не будет похмелья, будет пробежка, — гордо заявляю я. — Хотела бы я на это посмотреть! — Отлично. Встречаемся у входа в парк в восемь утра. — Ты ненормальная, — кажется, Кларк уже жалеет о своей храбрости. — Я поймала тебя на слове. Она смотрит на меня с вызовом, а я перестаю сдерживать улыбку. Скорей всего, алкоголь подействовал на меня куда больше, чем я подозревала — я перестаю сдерживать все, что только можно. Пусть завтра я буду твердить себе, что любовь это слабость, что от подобных связей одни неприятности, а я совершенно не того хотела от своей жизни. Пусть буду корить себя, но вырвать из себя Кларк совершенно невозможно, особенно когда она так близко, когда ее дыхание на моей щеке, когда больше нет сил себя в чем-либо ограничивать. Я толком и не пойму, с чего начался наш поцелуй, но могу сказать, что в эти секунды во мне снова стало что-то меняться, переворачиваться. Мир заполнился мириадами невозможных красок, звезд, в ушах появился шум, а ощущение правильности происходящего затмило любые мысли о действии алкоголя. Уверена, это длилось не дольше нескольких секунд, а прикосновение губ получилось легким, теплым и немного влажным. Спрятать улыбку оказалось слишком сложно, а моя ладонь на щеке Кларк в какой-то миг показалась повторением сцены из далекого сна. И кто знает — возможно так и есть? Кларк напрягается всего на миг, но отвечает. Приоткрывает губы навстречу моим, задерживает дыхание, и в ту секунду кажется одновременно хрупкой и нежной, но сильной и уверенной. «Такой, какой всегда была моя Кларк», — и в ту секунду я даже не задумываюсь о том, что знаю ее, всегда знала и искала. О том, что если закрыть глаза, мы обе окажемся в просторном шатре, пропахшем парафином, на моих губах все еще будут соленые слезы, но передо мной — живая и такая моя Кларк. — Уже поздно, — шепчет она мне в губы, отстраняется всего на дюйм, и в тот миг мне кажется, что она вот-вот скажет, что не готова, что еще слишком рано, что я должна дать ей больше времени. И от этого мое сердце сжимается, дыхание замирает, и эта секунда длится целую вечность. А безумная мысль предложить ей остаться остается где-то за гранью, все еще маячит в будущем красивой мечтой, а я понимаю, что действительно должна дать ей чуть больше времени. Нам обеим. — Я буду ждать тебя через семь часов возле входа в парк, — все еще шепчу, не отстраняюсь, смотрю на ее губы, а после в глаза. В их глубине ни капли страха, только улыбка. Кларк доверяет мне. — Я должна прийти чтобы хотя бы пронаблюдать, как ты не пробежишь и мили, — она тоже шепчет, а ее улыбка передается и мне. — Не дождешься, — смеюсь, прикрываю глаза. Скольжу носом по ее щеке, касаюсь ее губами, оставляю легкий, короткий поцелуй. — Спокойной ночи, Кларк, — лишь позже пойму, что просится совершенно иное слово, позже вспомню, как оно звучало когда-то. — Спокойной ночи, Лекса, — она отстраняется медленно, почти нехотя, медлит еще несколько секунд, а после бредет к машине, а я делаю несколько шагов к крыльцу, чтобы потом обернуться. Увидеть, как она садится в пикап, снова почувствовать, как бешено стучит мое сердце, как на губах горит легкий, трогательный, до боли знакомый поцелуй. «Спокойной ночи, посол», — поднимаются в голове слова. «Спокойной ночи, Командующая», — шепчет сознание голосом Кларк. От этих слов голова идет кругом, и я еще несколько минут стою на крыльце, смотрю на отъезжающую машину и вдыхаю густой, влажный лесной воздух, зная, что завтра будет новый день, будут новые открытия. Завтра снова будет Кларк.

Интермедия

Я больше не теряюсь в это мире. Я позволяю себе расслабиться, не думать, отключить сознание и довериться ощущениям. Тело не подводит: можно подумать, оно само решает, какие действия совершать, как двигаться и куда направляться. Мне остается лишь расслабиться и погружаться в эту дивную реальность, воспринимая все вокруг как должное. Мои движения иные, я держусь слишком прямо и слишком напряженно, каждое движение, шаг и даже вдох выверены и просчитаны, и на миг кажется, что я не выдержу жизни в подобном напряжении. А после прислушиваюсь к своим ощущениям, и понимаю, что в мире нет ничего более правильного и привычного, чем подобная собранность. В ней я становлюсь самой собой, достигаю того, к чему, казалось бы, тянулась всю жизни — вот она, идеальная версия меня. И, все же, какая-то неведомая сила заставляет меня выдохнуть, ощутить, как по оголенным плечам проходит дрожь, как легкие потоки теплого ветра играют с распущенными волосами, как непривычно на мне сидит свободное темное платье. А если прислушаться лучше, то я пойму, что сердце мое стучит, как ненормальное, а где-то в горле чувствуется горечь: она отражается в сознании недосказанностью, частичкой пустоты в душе, которая с каждой секундой все больше и больше охватывает все мое существо. «Кларк. Она ведь тоже здесь». Мне стоит лишь подумать о ней, как я понимаю, а чем дело. Конечно же, как всегда, все упирается в Кларк — знаю, она позади меня, нас разделяет дверь, и где-то в голове все еще звучит ее негромкое пожелание доброй ночи. Я замираю у самих дверей, больших, широких и двустворчатых, и мне кажется, что даже сквозь них я чувствую устремленный на меня взгляд голубых глаз. В ту секунду думаю, что должна сказать ей слишком много, слова вертятся на языке, но не образовываются ни во что конкретное. Она кажется одновременно слишком близкой и слишком далекой, и от этого перехватывает дыхание. Оно не восстанавливается в тот момент, когда открывается дверь. Крохотная щель, из которой веет запахом трав и свечного воска. Такой с детства знакомый аромат, чистый и не смешанный с металлическими нотками крови и горьким потом — это кажется таким невыносимо странным, и так тянет к этой невозможной чистоте. Еще несколько секунд я и вовсе не могу вдохнуть, пока не оборачиваюсь, пока не встречаюсь с ее взглядом, и хочу сказать больше, но слова не идут. Я помню, я всегда была мастером дипломатии — этому меня обучали с детства, и, кажется, я даже вспоминаю эти уроки. Десяток чумазых детишек разместились в шатре вокруг небольшого возвышения, внемлют каждому слову худощавого лысого мужчины, а снаружи жестокий ветер терзает хлипкое устройство временного убежища. Я трясу головой, наваждение спадает, а перед глазами лицо Кларк. И я должна шагнуть к ней, взять за руку, ведь это стало таким привычным, но тело делает степенный шаг в ее сторону, я наклоняю голову в кивке. И пусть сердце вот-вот выпрыгнет из груди, все, что я могу себе позволить — это вопросительно приподнять бровь. — Я хотела сказать… — начинает Кларк, но быстро замолкает, смотрит мне в глаза, и мне не нужно больше слов. И не нужно понимать, почему она не договорила. «Не делай больше так», — кричит ее взгляд, а я знаю, что сделаю, если того потребует долг. Непосильный, тяжелый и невероятно важный, предначертанный мне судьбой и то, с чем я должна справляться безукоризненно. Частичка разума все еще твердит, что Кларк только помешает, что ее слишком много во мне, но процесс запущен, я не могу отступить назад. Напротив — я делаю еще один шаг к ней. — И не надо говорить, — шепчу, не могу громче. Так хочется поднять руку, коснуться ее щеки, но я не позволяю себе этого сделать, замираю, слежу за ее взглядом, дыханием, движениями. Она делает это сама, словно бы невзначай, легко, но пронизывающе, и это значит куда больше, чем может показаться. Она не готова — я это вижу и чувствую, но, тем не менее, она зачем-то вернулась, почему-то стоит здесь, передо мной, а кончики пальцев скользят по моему предплечью. От этого тело пронизывает и дрожь, и жар, и снова сбивается дыхание, а скрыть это — самая сложная задача из существующих. Но от Кларк и не надо ничего скрывать, она видит и чувствует больше. Единственная из всех, кто умеет читать мою душу, замечать то, что недоступно для других. — Я вернусь, Кларк, — произношу одними губами, и так хочется оказаться еще ближе, окунуться в ее запах, потеряться в нем. И снова не могу себе этого позволить, и от этого буквально хочется выть: ведь в моем мире все так просто. Нет этих проклятых обязательств, нет этих кровавых воспоминаний и нет осознания, что все это нужно заслужить. А впереди слишком много крови и потерь, чтобы добраться до следующего круга. Но в то же время я спокойно выдыхаю: что бы ни случилось, этот круг однажды вернется. Сейчас я здесь, посреди продуваемого коридора упаднического строения, Кларк такая желанная и недоступная, но стоит мне открыть глаза, я снова окажусь рядом с ней, в еще одной правильной реальности. Не это ли означает, что мы встретимся вновь? Где бы не находились. — Я могу рассчитывать на совместный завтрак, посол? — улыбаюсь лишь чуть-чуть, вижу отражение этой улыбки на лице Кларк. — С удовольствием, Командующая, — и я не сомневаюсь — это действительно доставит ей удовольствие. Еще несколько секунд я чувствую на своей руке прикосновение Кларк, а после отступаю от нее на шаг. Знаю — завтра будет новый день. А послезавтра — новая жизнь.