Там, где звезды срываются в бездну

Я просыпаюсь с ощущением сдавленности в груди, стуком в висках и бешеным сердцебиением. Часть меня остается еще там, в безумии сна, но разум уже не в состоянии удерживать его детали. Кажется, еще мгновение назад я находилась в одной из своих картин, на задворках придуманного мною мира, который оказался совершенно не тем, что рисовалось в сознании. Я все еще чувствую горький дым костров и слышу взрывные боевые кличи, мое тело заключено в одежду из грубо выделанной кожи, а каждый его участок помнит все незначительные травмы. Ощущаю ушибленную руку и шишку на лбу, синяки на ребрах и ссадины на спине, усталость в каждой мышце и странную привычку к этому состоянию. Не открываю глаз, и мне кажется, что в следующую секунду я снова окажусь там, среди леса, который чудится знакомым несмотря на то, что прежде я в нем никогда не была. Я смогу продолжить свой путь и ухватиться за то единственно важное, за что все больше и больше цепляется моя душа. Пытаюсь отыскать это среди бессвязных фантазий и хаотичных мыслей, но разум упирается лишь в одно: в ту, что не покидает голову всю последнюю неделю. Я тянусь к Лексе, и мне кажется, что она где-то рядом, вместе со своим пронизывающим взглядом, идеально ровной спиной и королевской величественностью. А еще с мягкими руками, едва заметными улыбками и непоколебимой уверенностью в том, что все будет так, как должно быть. Это тревожит, душит, выбивает из колеи, окончательно прогоняет сон и любую утреннюю дремоту. Изначально я не понимаю, где нахожусь. Комнату заливает солнечный свет: золотые струи сочатся сквозь неплотно задвинутые шторы, пятнами отражаются на выцветших обоях, проникая сквозь неплотную ткань. Мерно танцуют пылинки, шевелятся тонкие тени от листьев, вздрагивают редкие облики птиц за окном. Но стены дома тщательно оберегают от внешнего мира, пусть тот впервые за долгое время ясный и солнечный. Он кажется далеким и совсем неважным, когда я скашиваю взгляд в сторону. Лекса спит на животе, повернув голову в мою сторону, ее рот приоткрыт, лицо разгладилось, и кажется совершенно не таким, каким я привыкла его видеть. Она выглядит расслабленной как никогда, и в эти минуты ее легко принять за подростка. Это кажется странным, ведь изначально мне казалось, что у нас разница в возрасте как минимум в четыре года, а выяснилось, что всего в два. Каштановые волосы разметались по обеим подушкам, частично по одеялу, прикрывают участок щеки, щекочут кончик моего носа. Я могу чувствовать ягодный запах ее шампуня и сладкую нотку духов, оставшихся на теле со вчерашнего вечера. Я ощутила ее еще ночью, мне показалось, что Лекса пахнет чем-то медовым, и когда засыпала, думала, что готова вдыхать ее запах все отведенные мне жизни. Сейчас снова втягиваю носом пропитанный ею воздух, медленно, бесшумно, чтобы оставить в себе каждую мельчайшую частицу этого момента, а после снова и снова доставать из клубка воспоминаний эти крохотные детали ее образа. Я почти забываю о снах и неясных тревогах, когда обнаруживаю ее рядом с собой, живую, спящую, умиротворенную. Сдерживать улыбку оказывается невозможно, и я одергиваю себя лишь спустя бесконечность секунд, мысленно приказывая не пялиться. Следовать этому решению оказывается невозможно, и я еще добрых пять минут рассматриваю ее высокий лоб, ровный нос и спутанные волосы. Спускаю взгляд вниз, где из рукава футболки выглядывает орнамент татуировки, проходящей через все плечо. В этот миг сердце снова сжимается, в горле пересыхает, а в сознании мелькают кончики моих пальцев, легко скользящих по витиеватому рисунку. Это похоже на вспышку воспоминаний, я почти вздрагиваю, чуть не поднимаюсь, и лишь чудо заставляет меня остаться на месте неподвижной. В следующий миг осознаю, что это чудо — нога Лексы, по-хозяйски закинутая на мои, прижимающая к кровати и блокирующая большую часть движений. Я прикрываю глаза, делаю еще один медленный, глубокий вдох, но он получается дрожащим, слабым, почти болезненным. В эту секунду Лекса кажется настолько близкой, что трудно поверить, что мы знакомы без года неделю. Сознание снова рисует размытые картины из рода художественных фантазий, никак не сочетающихся с реальностью по логике, но кажущихся такими естественными для того мирка, что создался между мной и этой девушкой. Сны о Лексе всего на мгновение чудятся совершенно не снами, а воспоминаниями — словно это кусочки нашего прошлого, пережитых лет и историй. Это кажется совершенно безумным, выходящим за рамки логики, но чем больше я узнаю Лексу, тем больше мне кажется, что наша встреча была неспроста. Гоню от себя эти глупости, взываю к логике, и снова засматриваюсь на спящую рядом девушку. Проходит не меньше часа, прежде чем я решаю подняться. Я смотрю на Лексу, слушаю ее размеренное дыхание и проваливаюсь в дремоту. Но и в ней меня преследует образ девушки: сюрреалистичный, но от этого не менее влекущий и кажущийся родным. Решаюсь подняться лишь тогда, когда Лекса шевелится, снимает с меня ногу, и я было думаю, что она проснулась. Но девушка лишь переворачивается на другой бок, подальше от слепящего солнца, сворачивается в клубок, стягивает с себя одеяло. Я поправляю его, еще несколько секунд смотрю на нее, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, и только тогда покидаю комнату, плотно прикрывая за собой дверь.

***

Солнце постепенно перебегает на другую сторону дома, и теперь купает в золоте задний двор, кухню и гостинную. Даже летом ясные дни в этом городе такая редкость, что я не упускаю возможности выйти на заросшую лужайку, подставить лицо теплым лучам, закрыть глаза и полностью отдать себя мягкому теплу. Меня ничуть не волнует, что на мне короткие шорты и растянутая футболка, а ноги в шлепанцах утопают во влажной траве и чувствуют дыхание сырой, мокрой земли. Пахнет цветами, свежей травой и озоном, и снова время останавливается — сколько раз за это утро я почувствую себя настолько счастливой и дышащей полной грудью? И знаю, очень скоро это меня не на шутку испугает, ведь все чувства и мысли связаны с девушкой, которая все еще спит на втором этаже. Приходится приложить огромное усилие, чтобы вернуть себя с небес на землю, а после заставить вернуться в дом. Там я быстро принимаю душ, меняю пижаму на шорты и футболку, при этом ловлю себя на непростительно долгом смотрении в зеркало и попытке оценить, не успела ли я набрать несколько лишних килограмм. В какой-то миг даже хочется сделать макияж, но я тут же останавливаю себя — не слишком ли рано Лексе знать, что я думаю о ней в подобном смысле? Но тут же в голове проносится воспоминание о ее близости на кухне, и там, на чердаке, и о теплом дыхании на моем лице, и румянце на ее щеках. И все сомнения в нетрадиционности ориентации Лексы отпадают — я не могу не чувствовать, что между нами что-то есть. Все запахи и краски настоящего летнего дня приходят в кухню — помещение залито солнцем, а сквозь приоткрытую заднюю дверь проникает утренняя свежесть. Появляется Уэлс, трется о ноги и мурчит. Я называю его хитромордым засранцем и выдаю двойную порцию корма, что кот, конечно же, воспринимает как должное. Мне достаточно нескольких минут, чтобы решиться приготовить на завтрак нечто большее, чем сэндвичи или разогретые круассаны из супермаркета. Скоро кухня заполняется запахом кофе, и это необычайно воодушевляет. Я смешиваю ингредиенты для панкейков, время от времени поглядывая на двери — в любой момент в них может появиться моя гостья. Всего на миг испытываю укол беспокойства: а что, если мне следовало остаться с ней до самого пробуждения? Ночью я не на шутку испугалась, и мне стоило огромных усилий держать себя в руках и не дать страху прорваться сквозь маску уверенного в себе медика. Но Лекса казалась беззащитной и так за меня цеплялась, что у меня не оставалось иного выхода. Я шептала ей внезапно всплывшие в голове слова, едва сама осознавая их смысл, и уже в ту секунду понимала, что больше не смогу отпустить эту девушку. Я знаю — то, какой Лекса была ночью, она не бывает никогда и ни с кем. И то, что она не закрылась от меня, многое значит. На сковородке нагревается масло, расползается желтоватое пятно, обещающее превратиться в панкейк, и я с удовольствием отмечаю, что до этого момента я ни разу не облажалась. И когда за спиной слышится хриплый со сна голос, я едва не подскакиваю на месте. Ложка падает на стол, брызгая на меня несколькими каплями жидкого теста, а я резко оборачиваюсь. — Только не говори, что ты готовишь для меня завтрак, Кларк Гриффин, — на губах Лексы усмешка, и мое напряжение длится всего мгновение — разбивается о ее заспанное лицо, взлохмаченные волосы и яркую пижаму. Штанины брюк коротковаты для Лексы, и смотрится в них она одновременно забавно и по-домашнему. Тепло во мне становится сильнее, ощутимей, и мне стоит огромных усилий, чтобы не вылить его на Лексу сразу. Для начала я просто улыбаюсь, упираю руку в бок. — Ты знаешь мою фамилию? — вскидываю брови, а Лекса тут же фыркает и закатывает глаза. — По-твоему, я не позаботилась бы о своей безопасности и осталась бы на ночь в доме девушки, не зная ее фамилии? — менторским тоном спрашивает Лекса, скрещивая руки на груди. — Тем более, мы уже выяснили — я сильна в дедукции. — Ты копала под меня! — деланно возмущаюсь я. — Конечно! Пока поднималась по лестнице, мои глаза раскопали все надписи на твоих фотографиях, — тем же занудным тоном произносит Лекса, но я вижу, что ей стоит немалых трудов сдержать смех. — Особенно мне понравилась та, где ты в костюме принцессы, на фоне единорогов. — Это уже покушение на приватную жизнь! — Покушением было твое наглое забирание одеяла! — Я предупреждала! — У тебя панкейк подгорает. Последняя фраза Лексы заставляет меня забыть о нашей перепалке и вернуться к плите. Панкейк на сковороде действительно начал дымиться и покрываться черной корочкой. Я не успеваю смутиться, ищу взглядом лопатку, в панике глядя на кухонные полки и вешалки для кухонной утвари, но, как назло, не вижу ничего подходящего. Хватаюсь за ручку сковороды, убираю ее с огня, хотя это явно ничем не помогает — посуда раскалена до такой степени, что панкейк продолжает пригорать и распространять едкий запах. Точно не знаю, как Лекса успевает пересечь кухню и оказаться рядом, но через миг обнаруживаю ее около плиты, вооруженную деревянной лопаткой. В тот же миг я могу думать только о том, что она прижимается ко мне со спины, ее левая рука уверенно перехватывает сковороду, скользнув по тыльной стороне моей ладони. Лопатка поддевает сгоревший панкейк и отправляет его в мусорник. Сковорода оказывается на свободной от огня конфорке, но я не могу вдохнуть спокойно. Лекса все еще непростительно близко — я чувствую тепло ее тела, и, черт возьми, как мне в спину упирается ее грудь. Это осознание заставляет покраснеть, но и вызывает безумный разряд дрожи вверх по спине, в районе живота и в ногах. Коленки подкашиваются, дышать становится невозможно, и остается только прикрыть глаза, чтобы не испортить это мгновение чем-то особенно нелепым. — Что бы ты без меня делала, Гриффин? — слышится прямо возле моего уха. От горячего дыхание пахнет моей мятной зубной пастой, а от ощущений его на моем затылке, меня сковывает новый разряд трепета — на этот раз по всему телу. В этот миг хочется взмолиться, чтобы Лекса или сделала хоть что-то еще, или отступила назад, ушла от греха подальше. Но получается только стоять на месте, наслаждаться ее теплом и запахом — успевшими полюбиться мне медовыми духами и ягодным шампунем. — Если бы ты не отвлекла меня, этого не произошло бы! — почти обиженно произношу я, наверное, даже неосознанно дую губы. Впрочем, хорошо, что Лекса этого не видит. — Ты даже не знала, где находится лопатка, — хмыкает Лекса. — Я… — аргументов не находится, и я заставляю себя повернуться к девушке лицом. Она размыкает объятия (мне кажется, или она делает это нехотя?), но не отходит. Стоит вплотную ко мне, растрепанная, едва смахнувшая с себя остатки сна, необычайно уютная и родная — насколько глупо в эту секунду захотеть видеть ее на своей кухне в таком виде каждое утро? — Ты? — Лекса приподнимает бровь, ухмыляется, и это частично развеивает мою детскую иллюзию. — Зато я знаю, где находится еще одна сковорода, чтобы таки приготовить тебе эти панкейки! — выпаливаю я, и теперь уж точно приходится отстраниться от Лексы. Она отходит на несколько шагов, останавливается у стола и с интересом наблюдает за мной. Я же достаю из нижнего шкафчика чистую сковороду, ставлю ее на огонь и повторяю ритуал с маслом и ожиданием его нагревания. — Ты ведь не пытаешься меня отравить? — уже знакомым мне серьезным тоном спрашивает Лекса, и мне даже не стоит оборачиваться, чтобы знать, что в ее глазах отражается усмешка. Но я все же оборачиваюсь. Встречаюсь с ней взглядом, первая разряжаю ее серьезность: — Ты можешь говорить о чем-нибудь, кроме своей смерти? — на моих губах все еще улыбка, но в душе внезапно поднимается странная волна. Словно бы эти слова произносятся не случайно, словно бы какая-то сила управляет мною, заставляя сказать именно это. Гоню от себя наваждение, возвращаюсь мыслями к Лексе, снова теряюсь в ней. Она улыбается в ответ, после чего вмиг становится серьезной и указывает взглядом на плиту. Я нехотя возвращаюсь к панкейкам, и следующие несколько минут мы проводим в тишине, которая на удивление не кажется напряженной. Напротив — я ловлю себя на мысли, что с Лексой уютно не только устраивать шутливые перепалки, но и молчать. Возможно, однажды я также пойму, что ей можно рассказать те вещи, которые не рассказывала никому. За вчерашний вечер мне казалось, что я готова сделать это ни с того ни с сего, просто потому что она рядом, и от этого мир играет самыми правильными красками. — В кофеварке, кстати, кофе, — напоминаю я, даже не скрывая на своем лице торжества из-за первого панкейка — он пропекся, получился румяным и пышным, а для меня это настоящее достижение. — Признавайся, ты специально мучила меня, не говоря, что у тебя есть жизненная сила для тех, кто не может проснуться? — Лекса направляется к кофеварке, придвигает к ней две заранее приготовленных мною чашки. — Для тех, кто спал на целый час дольше меня? — моя бровь ползет вверх, и я снова отвлекаюсь от готовки. Наблюдаю, как Лекса выливает из графина в чашки черный напиток, тут же чувствую потрясающий запах кофе, но коленки подкашиваются явно не из-за обонятельного наслаждения. — Сколько сахара? — Лекса подходит ко мне с чашками, тянется за сахарницей. — Это ты у нас сладкоежка, я пью горький, — старательно выливаю на сковороду тесто, но тут же поднимаю взгляд на Лексу. Готова навеки остановить время, когда она зачем-то касается большим пальцем моей щеки. В эти секунды я забываю обо всем не свете, даже про злосчастные панкейки — только слежу за внезапным жестом Лексы, не в силах собраться с мыслями, чтобы попытаться понять, что она делает. — Каким образом тесто умудрилось оказаться у тебя на лице, Кларк? — она спрашивает это тише, чем говорила все предыдущие фразы, после чего (или мне кажется?) бросает взгляд на мои губы. Это тот момент, когда я готова забыть о здравом рассудке, не думать о последствиях и сделать то, что кажется мне самым уместным. Я даже каким-то образом успеваю коснуться талии Лексы, сжать ткань пижамной футболки, оказаться почти вплотную к девушке. Ощутить ее сладковатый запах, который теперь еще и смешался с ароматом кофе и кружит голову с новой силой. Я чувствую, как замирает Лекса, как напрягается, но в то же время ощущаю, как участилось ее дыхание, как оно обжигает мою щеку. Смотрю в глаза — в них нет протеста, только странная завороженность, которая делает их ярче. Остается всего мгновение, несколько дюймов, как мы обе едва не подскакиваем на месте от громогласного грохота со стороны прихожей. Роняю на пол лопатку для панкейков, сильнее сжимаю пальцами футболку на Лексе. Сердце стучит еще быстрее, голова идет кругом, а я не в силах даже разозлиться. — Что за… — К тебе часто по утрам приходят такие бешенные гости? — интересуется Лекса. Наклоняется, поднимает лопатку, направляется к мойке. — У меня вообще почти не бывает гостей, — бормочу я. Все еще чувствую замешательство, но к нему домешивается еще и доля разочарования. А когда оказываюсь в прихожей, то уже готова убить голыми руками того, кто разрушил такой потрясающий момент. Мне приходится распрощаться с этим желанием, так как в следующий момент я понимаю, что убивать будут меня. Когда я открываю входную дверь, которая, к слову, едва не слетает с петель, в прихожую вихрем врывается Октавия. Я оказываюсь сдвинута в сторону, только чудом не падаю на вешалку, но подругу это явно не волнует. — Серьезно, Кларк?! — громко выпаливает девушка. — И ты думаешь, что это вообще допустимо? Мы сидим полчаса, час, ждем тебя, начинаем паниковать, пытаемся вызвонить — ты не берешь трубку, твоя машина на стоянке, а тебя и след простыл! Или ты думаешь, нам с Рей в кайф бегать по ночному городу и узнавать, где ты? На щеках Октавии выступили красные пятна, глаза блестят, собранные в хвост волосы гневно мотаются в такт движениям головы, и, наверное, в своей полицейской форме подруга выглядит довольно внушительно. Точнее, выглядела бы, если бы я не знала ее, как облупленную, с детства не была приучена к ее вспыльчивости и такой же резкой отходчивости. Впрочем, сейчас О не похожа на человека, способного быстро отойти от своего гнева, и я, если бы не упиралась спиной в вешалку на стене, попятилась бы. — Я звонила тебе раз двадцать, пришлось звонить Линку, он весь участок на уши поднял! И что в итоге? — Октавия на секунду замолкает, принюхивается, смотрит на меня с еще большим возмущением: — Кофе и блинчики! Серьезно? Мы тебя ищем, думаем, что ты стала жертвой какого-то маньяка, а ты просто… дома готовишь завтрак? Я прекрасно знаю, что пытаться заставить Октавию замолчать или как-то объясниться, пока она не выговорилась вдоволь — совершенно бесполезно, поэтому тихо стою на месте, глядя на подругу и ожидая, когда утихнет буря. Будь на ее месте кто угодно другой, я, пожалуй, не выдержала бы, и его челюсть познакомилась бы с моим кулаком, но О всегда была тем человеком, для кого запас моего терпения был почти безграничным. — Ты просто сбежала, Кларк! Ты себе хоть представляешь, как важно было для Рейвен провести вечер с тобой? А ты… ты все время была дома?! Кажется, в монологе Октавии появилась та самая пауза, когда я могу начать оправдываться, но в этот момент в дверях кухни появляется Лекса. И ее лицо выглядит, наверное, таким же удивленным, каким было мое собственное, как только О начала барабанить в дверь. — Кларк?.. — ей даже не нужно продолжать вопрос — весь ее вид говорит о том, что она едва понимает, что происходит и от этого чувствует себя крайне неловко. Это ощущение тут же передается мне, а затем и Октавии. Она замечает Лексу в ту же секунду, когда она оказывается в прихожей, одновременно смущается и удивляется, а мне еще больше хочется провалиться сквозь землю. Впрочем, внезапное появление имеет и плюс — Октавия мгновенно переключается на незнакомку в моей пижаме, на время забывая о претензиях ко мне и своем гневе. — Э-э… Я не знала, что ты не одна… — скомкано произносит подруга, переводит взгляд на меня, а я, черт подери, краснею! Не вижу себя, но точно знаю, что мои щеки мгновенно заливаются румянцем, и я ничего не могу с этим поделать. А хуже то, что Октавия всегда невероятно внимательна к таким вещам, и сейчас, скорей всего, сканирует мой румянец своим мозгом начинающего полицейского. Ситуацию спасает Лекса. Уж не знаю, как ей удается так быстро взять себя в руки и прогнать смущение, но она делает шаг навстречу к О, протягивает ей руку. — Ты, наверное, Октавия, да? — она мило улыбается, и от обаяния этой девушки у меня снова подкашиваются ноги. — Кларк много упоминала о тебе, — произносит она. — И о ваших приключениях в поисках кота. Я — Лекса, подруга Кларк. Недавно переехала в этот город, а она, единственная, с кем успела познакомиться. Октавия пожимает руку Лексе, а я в эту секунду готова броситься обнимать последнюю за то, что та так мастерски спасает ситуацию. О с любопытством смотрит на мою «подругу», окончательно позабыв о своем гневе, явно пытаясь понять, что происходит. — Боюсь, это я виновата, что украла у вас вчера Кларк, — теперь в ее голосе звучит капелька вины, но ровно столько, сколько это нужно для восприятия Октавии. — Я тяжело привыкаю к новому месту, и вчера вечером как раз было обострение, вот и пришлось срочно просить Кларк как-нибудь меня отвлечь. Скорей всего, мы так увлеклись просмотром рисунков, что Кларк забыла вам перезвонить. Мне жаль, что вам пришлось переполошиться. От улыбки Лексы, которую она дарит Октавии, способен растаять самый большой айсберг Северного Ледовитого океана, а я снова чувствую желание заключить в объятья эту потрясающую девушку. Но в следующий миг О смотрит в мою сторону, подозрительно щурится: — Ты показываешь свои картины? — в ее голосе звучит не то нотка обиды, не то недоумения. Я же спешу усмехнуться: — Только те, которые участвовали в выставках или были в моих портфолио, — быстренько говорю я. — Кларк очень скрытная, — почти с укором произносит Лекса. — Еще бы! — ворчит Октавия. — Бросила учебу на хирурга, чтобы заниматься рисованием, столько шуму подняла на своих всего двух выставках, а после собралась, свалила в эту дыру, прячется под крышей и носится со своими рисунками, как курица с яйцом. То не закончено, то слишком личное… — Ты самый тактичный человек из всех, кого я встречала, О, — произношу я. — Я прямолинейный человек! — парирует подруга. Я бросаю на нее скучающе-саркастичный взгляд, но в тот же момент лицо Лексы перекашивается от ужаса. До меня тут же долетает новая порция едкого горелого запаха, и теперь, кажется, и мои глаза округляются от ужаса. Не медля ни секунды, я срываюсь с места, сдвигаю с дороги как Октавию, так и Лексу, кидаюсь на кухню. В отличие от предыдущего подгоревшего панкейка, этот превратился в угольки, а как только я хватаюсь за ручку сковородки, ее содержимое вспыхивает ярким пламенем. Я вскрикиваю, чувствую, как начинают дрожать руки, и от неожиданности кидаю горящую сковороду обратно на плиту. Что происходит дальше — сказать не могу, и единственное, что у меня отпечатывается в памяти, это внезапная боль в левом предплечье. Даже вскрикиваю, а в следующую секунду оказываюсь в надежных руках Октавии. Лекса каким-то образом тушит начинающийся пожар и разбирается с испорченной сковородой, а я прихожу в себя на стуле, баюкая травмированную руку. — Серьезно, Кларк? Какая муха тебя укусила, чтобы ты решила что-то приготовить своими руками? — кажется, Октавия устала удивляться за сегодняшнее утро, поэтому ее голос звучит больше устало, чем со свойственной О экспрессией. — В последний раз, когда ты пыталась испечь для Финна пирог, ты тоже чуть не сожгла дом! По-моему, Октавия совершенно забылась, раз спокойно упоминает в моем присутствии имя Финна Коллинза, а я настолько пострадала, что при воспоминании о нем мое сердце не сжимается в привычном спазме. Я морщусь из-за пульсирующей боли в руке, а краем глаза замечаю, что О тянется к телефону. — Нет! — тут же протестую я. — Никакой скорой! Всего мгновение Октавия хмурится, но потом таки прячет телефон обратно в карман своей форменной рубашки. Скорей всего, вовремя вспоминает, что все работники местной клиники в той или иной степени поддерживают связь с моей матерью. А если со мной что-то случится и будут замешаны местные врачи, информация очень скоро дойдет до Эбби, и та мгновенно примчится ко мне. А последнее, чего мне бы хотелось в ближайшие дни — это общаться с мамой. — Хорошо, я принесу аптечку, — произносит Октавия, тут же покидая кухню, направляясь на второй этаж, в ванную — уж кто-кто, а моя лучшая подруга прекрасно знает, где у меня дома что находится. Временами даже лучше, чем я сама. О уходит, рядом со мной появляется Лекса. Смотрит на меня серьезно и обеспокоенно, и снова ей не нужно использовать слова, чтобы я поняла, о чем она хочет спросить. — Все в порядке, — произношу я негромко. После паузы и неверящего взгляда Лексы, я выдыхаю: — Болит, сильно. Но ожог поверхностный, антисептик, мазь и хорошая повязка помогут, — я даже усмехаюсь сквозь боль. Не для того, чтобы ободрить Лексу, а потому что вижу, как она искренне беспокоится обо мне, и от этого я не думаю ни о сожженной сковородке, ни о травмированной руке. Чувствую себя окрыленной и расплываюсь в более широкой усмешке, а Лекса, словно несколько секунд колеблясь, отвечает на мою улыбку. Я даже вижу, как дергается ее рука, как если бы она хотела прикоснуться ко мне, но девушка быстро себя одергивает — с лестницы слышатся шаги Октавии. — Но я учту, что ты готовишь только в особых случаях и каждый раз это заканчивается пожаром, — вполголоса произносит Лекса, чуть склонившись в мою сторону, а я в который раз заливаюсь краской. Октавия почти застает нас в подобном положении, но как только ступает за порог кухни, Лекса мгновенно выпрямляется и отступает на полшага. Ее взгляд все еще остается заговорщицким, а я в те секунды начинаю понимать, что означает выражение «бабочки в животе». У меня же, наверное, в тот момент в нем порхает целый рой тизании агриппины*. — И не думай, что раз уж ты опять получила кухонную травму, тебе не придется объясняться передо мной, Рейвен и Линком. И да, мне пришлось за тебя платить, так что ты мне еще и денег должна. С процентами! — ворчит Октавия, доставая из аптечки баночки и бинты. Я закатываю глаза, но ничего не говорю, так как понимаю, что действительно могла предупредить подруг, что собираюсь уйти. Но в тот момент я была настолько сбита с толку встречей с Рейвен и желала оказаться подальше от людного места, что последнее, о чем думала — это о предупреждении. А когда встретила Лексу, то и вовсе перестала воспринимать в мире что-либо, кроме нее. Следующие десять минут Октавия и Лекса под моим руководством занимаются обработкой ожога, а я стараюсь отвлекаться от близости Лексы на боль в руке и наоборот — от боли близостью Лексы. При этом отчаянно желаю, чтобы Октавия ничего не заметила — тогда мне не избежать расспросов, разговоров по душам и попыток вытрясти из меня как можно больше деталей, которые я до сих пор сама едва понимаю. — Знаешь, Кларк, теперь ты в долгу перед нами, — отмечает Октавия, попивая приготовленный Лексой для нее кофе, глядя на меня сверху вниз и всем своим видом продолжая стыдить. — Поэтому, хочешь ты или не хочешь, тебе придется в субботу выбраться на вечеринку, которую я устраиваю для Рейвен в честь вступления в права полноценной владелицы «Салона Рейеса». Как всегда, в баре. Нас будет немного — Рейв, я, Линк, ты, Джаспер, возможно, придет Монти с Харпер, — добавляет О. Я приподнимаю бровь, а Октавия уже смотрит на Лексу. — И ты тоже приглашена, — тут же добавляет подруга. — Нужно же тебе познакомиться здесь с кем-то, кто не будет приглашать в свой дом и пытаться сжечь заживо. — Вчера она даже призналась в том, что маньяк и рисует своих жертв, — тут же подхватывает Лекса, отрываясь от своей чашки с кофе, куда успела высыпать четвертую ложку сахара. — И я с удовольствием приду. Лекса бросает на меня короткий взгляд, и в эту секунду я снова чувствую благодарность. Неужели она догадывается, насколько мне не по себе от одной мысли о присутствии на «вечеринке» Рейвен, которая на самом деле не вечеринка, а обыкновенные посиделки в баре? Да и инициатор всего явно не Рейес, а сама Октавия, и вернувшаяся в город подруга — лишь повод провести вечер в шумной компании. Мне ничего не остается кроме того, чтобы согласиться, но в этот же миг понимаю, что почти рада предстоящей гулянке — я не только снова увижу Лексу, но и будет шанс познакомить ее со своими друзьями. Глядя на то, как быстро установился контакт между ней и Октавией, я понимаю, что ей будет сойтись с ними достаточно просто, а у нас появится еще больше точек соприкосновения. Усмехаюсь, прикрываю глаза, и откидываю голову на высокую спинку стула. Пусть этот день начался скомкано, суетливо и травмоопасно, что-то мне подсказывает, что он один из первых в круговороте перемен и событий.

Интермедия

Горечь превращается в тошноту, дрожь — в слабость, и в следующую секунду я не в состоянии сдвинуться с места. Меня окружают знакомые огромные деревья, впереди виднеется вытоптанная среди леса тропа, а по бокам от нее растут пышные папоротники. Я делаю шаг в сторону зарослей, за ним еще один, и еще, а после понимаю, что не в состоянии двигаться дальше. Хватаюсь за ствол, оседаю вниз, на сырую землю, но это последнее, что меня сейчас волнует. Боль в груди достигает предела, и если еще мгновение назад я хотела кричать от ее невыносимости, сейчас могу лишь прикрыть глаза, глубоко дышать и обреченно ждать, когда минует эта секунду слабости. Я чувствую себя беспомощной, потерянной, и в эти секунды больше всего на свете хочется сдаться. Вопреки всему: самой себе, своим принципам, беспощадности окружающего мира и грузу ответственности, который за последние дни возрос до необычайных размеров. «Слишком мало времени», — об этом напоминает та разумная часть меня, которая все еще не затуманилась невыносимым горем, но, тем не менее, пока я не в силах ей внять. Мне нужно это время. Черт возьми, нужно хотя бы несколько минут, чтобы дать себе возможность дотянуться до нее, прочувствовать ее в воспоминаниях и отпустить, чтобы двигаться дальше и выжить хотя бы в память о ней. И я снова и снова пытаюсь это сделать — отпустить, вырвать из себя эту боль, дать ей возможность остаться в памяти, но больше не отравлять мою душу. Стоит ли говорить о том, что это невозможно? Лексы нет со мной шесть дней и восемь часов, а мне кажется, что она стала ближе, чем была в любой другой момент. И нет, вовсе не потому что руки каждую минуту тянутся к крохотному чипу в нагрудном кармане плаща, естественно, нет. Это полное безумие, но я чувствую душу Лексы. Она где-то рядом, касается меня, не отходит, дает силы продолжать борьбу и не сойти с ума от боли утраты. Следовало бы назвать это попытками себя утешить, и, возможно, однажды я смогу взглянуть на все объективно, но не сейчас. Дует ветер, проносится по листве, зависает в кронах деревьев, окутывает мои плечи, сушит слезы на щеках. Я подставляю ему лицо, и на миг чудится, что это призрачное касание ее губ. Губ, которых было так чертовски мало, которые улыбались так по-особенному, когда я оказывалась рядом, которые шептали, что мы встретимся вновь. Глотаю комок в горле, подставляю лицо ветру вновь, прикрываю глаза. Теперь можно подумать, что в ветре ее голос, и она повторяет мое имя, а невидимые призрачные руки смыкаются вокруг моей спины. Лекса знает, что я сильная, и знает, что даже сейчас я снова поднимусь, снова продолжу свой путь, а я верю ей. В ту секунду я наверняка убеждаюсь в том, что это не конец. Для нас смерть никогда не станет концом. Однажды я обязательно увижу Лексу. Кажется, именно тогда я впервые могу вдохнуть полными легкими, и если в будущем буду лить слезы по Командующей, то лишь потому, что мне не хватает ее в этой жизни. Но ведь будут и следующие? Когда поднимаюсь на ноги, вижу, что впереди маячат силуэты Октавии и Беллами, и на этот раз я не буду бежать от них — больше не буду. Я прячу чип в нагрудный карман, и иду спасать мир. Ради всех нас. Благодаря Лексе.

*Тизания Агриппина - самые большие бабочки в мире, обитающие в Латинской Америке.