Так красиво

Твоя любовь это так красиво. Твоя любовь этих тактов сила. Твоя любовь лишь мое светило. Твоя любовь это так красиво.

Видит Бог, Маккой был бы рад видеть Чехова почаще, но не зря мама говорила, что надо быть осторожнее в своих желаниях. — Когда ты спал последний раз? — спрашивает Кирк одновременно и сердито, и сочувственно. — Выглядишь, как будто тебе самому пора прописать постельный режим. — Я в порядке, — отрезает Леонард, раскладывая по контейнерам лекарства. Работа для медсестёр, к тому же, таблетки рассортированы уже на месяц вперёд, но всю работу для докторов он уже сделал, плюс навёл порядок во всех шкафчиках, исправил грамматические ошибки в отчетах за прошлый год и даже простерилизовал кружки в комнате для медперсонала. — Мне то не заливай, — издевательски тянет Джим, опускаясь на край стола и понижая голос. — Медсестры говорят, ты не выходил из лазарета с тех пор, как он здесь. Взгляд Маккоя невольно перескакивает на больничную койку в дальнем конце палаты. Там, укутанное коконом жизнеобеспечения, лежит хрупкое тело, переломанное в таком количестве мест, что удивительно, как он вообще пережил транспортацию с поверхности Найнар на корабль. — Я выходил в столовую. — Эльза уже третий день носит тебе сюда обед. — Болтливость у медсестёр что, на первом курсе преподают как основы? — вяло возмущается Маккой, заканчивая фасовку и педантично запечатывая каждую пачку с таблетками. — Ты же врач, ты как никто должен понимать к чему приведёт такое пренебрежение своими потребностями! Я могу отстранить тебя от работы. Как врач ты становишься опасен для пациентов, подумай сам, вдруг воткнешь в них не тот гипоспрей? — Я слежу за своими показателями, — он толкает падд в сторону Джима, но недооценивает силу: падд скользит по столу и с громким хлопком падает на пол. — Ну, в общем, возьму пробу чуть позже и скину тебе результаты. — Боунс, — рычит капитан, — я пришлю к тебе Спока, если ты немедленно не пойдёшь спать. — Да я спал! — взрывается Маккой и подскакивает на ноги. Пластиковые флакончики разлетаются в стороны, таблетки дождём сыпятся на пол и отскакивают со звонким стуком. Медсестра за соседним столом вскрикивает и бросается собирать таблетки, но под тяжёлым взглядом главного врача молча выходит в комнату для персонала, где собрались подглядывать все остальные медики. — Где ты спал, Боунс? Я проверял, ты даже не заходил в свою каюту в эти дни, ни разу! — Да здесь я спал, — кричит врач, и, понизив голос, машет рукой в сторону больничных коек. — Здесь, — добавляет он уже спокойно. Кирк смотрит на него больным взглядом, сжимает и разжимает кулаки. — Боунс, то, что ты сходишь с ума здесь, никак ему не поможет. — Я просто… просто хочу быть рядом, если… Страшное «он умрет» — повисает в наэлектризованном воздухе между ними. Кирк качает головой и следует за доктором, который в пять широких шагов преодолевает расстояние до занятой койки. Они молча смотрят на показания приборов, неизменные последние несколько дней: глубокая кома, множество повреждений, внешние уже залечены, с внутренними все сложнее. Джим не врач, но даже он понимает, что когда большинство экрана выделено красным, дело плохо. — Он живет благодаря аппарату, — глухо говорит Боунс, касаясь пальцами кудрявых волос. — Я сотни раз подключал людей к аппарату, но теперь… — Все иначе, — заканчивает за него Джим. Ему неуютно, он чувствует, как стая мурашек прокатывается по позвоночнику вниз. — Прогноз? — Все тот же. Я ничего не могу сказать прежде, чем он очнётся. Если он очнётся. Повреждения головного мозга обширны, задеты лобные и височные доли. Ничего нельзя сказать наверняка, пока Чехов в коме: возможно, он очнётся как ни в чем ни бывало, возможно, потеряет часть памяти или навыков, может, станет инвалидом, а может, умрет, не приходя в сознание. Вечером, разогнав по каютам весь медперсонал, кроме дежурной медсестры, Леонард гасит свет до десяти процентов и, придвинув свободную кровать к койке Чехова, ложится рядом, переплетает безвольные пальцы со своими, прижимается губами к шее под ухом и начинает говорить. Слова — спутанные и бессмысленные, незримой лентой стекают с его губ, вливаются в ухо Паши, запускают там какие-то неведомые даже доктору механизмы. Маккой не знает как это работает, но пока он говорит, показатели Паши чуть подскакивают, совсем немного растут, и поэтому Леонард говорит, говорит, говорит, до тех пор, пока, спустя три часа, не проваливается в поверхностный сон. Ладонь Чехова едва ощутимо сжимает его пальцы.