Навстречу тишине

***

Методы, к которым Юкимура прибегал для достижения поставленных целей, должного отклика в голове Нобуюки почти всегда не находили. Нобуюки также не мог не признать, что временами только они и давали нужный эффект. Как раз в тех случаях, когда выйти из ситуации хотя бы в ноль могла помочь либо импровизация, либо, выражаясь простым языком, игра в поддавки. Даймё выглядел так, как обычно выглядят люди, от которых обычно не ждешь ничего, кроме проблем. Когда он открыл рот и заговорил, впечатление лишь усилилось, как и вырос приблизительный список предполагаемых трудностей. Это был внушительных объемов мужчина, с абсолютно лысым черепом и громогласным голосом. Манерами и поведением он был подобен Юкимуре, только вдвое невыносимее - оглушительный смех, широкие и резкие движения, речевые обороты на грани фола. Нобуюки пришлось мобилизовать свое терпение и воспитание, чтобы не морщиться и не передергиваться. Но надо было отдать ему должное - он оказался весьма толковым политиком, великолепно разбирался в военном деле и имел весьма жесткую позицию относительно устройства мира. Да и в целом, был весьма занятным собеседником. Юкимура вел разговор с удовольствием и словно играючи, Нобуюки даже не до конца понимал, что требовалось от него в данной беседе. Но на всякий случай решил оставить свое недоумение на потом - если он по какой-то причине понадобился младшему брату, с собеседником было явно не все гладко. Это был как раз тот редкий случай, когда Рокуро к процессу не привлекался, и сейчас скромно сидел в стороне в ожидании каких-либо приказаний. Нобуюки искоса поглядывал на него, думая, что люди, вынужденные находиться в долгом ожидании, становятся легко узнаваемыми по одному лишь отсутствующему взгляду. Рокуро сейчас практически сливался с обстановкой, даже сидел не рядом с Юкимурой, как обычно, а в тени у сёдзи, выныривая только по необходимости, а все остальное время отвлеченно, даже мечтательно, смотрел в проем. Причина для подобного поведения была проста - даймё был большим знатоком по части соблазнения женщин. Информация была получена, что называется, из первых уст, его адъютант счел нужным предупредить об этом Юкимуру, и во избежание неловких ситуаций не показывать господину молоденьких хорошеньких девушек, иначе его сложно будет образумить. К юношам он был равнодушен, по крайней мере на первый взгляд. Подобную откровенность Нобуюки счел немного подозрительной. Даже с учетом наличия каких-либо непреодолимых соблазнов, гость не выглядел человеком, способным забыться этими соблазнами настолько, что об этом стоило заявлять напрямую. Похоже, что Юкимура и его слуга разделяли это подозрение, с той разницей, что в Юкимуре оно пробудило некий интерес, а Рокуро, избавленный от общения с внушающим недоверие человеком, испытывал разве что облегчение. Нобуюки и не заметил, как был втянут в горячую политическую дискуссию между тремя непримиримыми сторонами. Он, как представитель интересов Токугавы вечно до крика ругался с Юкимурой, который взглядов брата категорически не разделял. Эта вражда уже потеряла счет годам и постоянно рисковала перерасти в нечто большее. А теперь к ним присоединился еще и третий оппонент, который по забавному стечению обстоятельств оказался ярым противником обеих сторон. По этому же стечению обстоятельств все трое были настроены на словесный поединок, демонстрируя друг другу свои ораторские способности и железную аргументацию. Железную, разумеется, в понимании каждого из них. В какой-то момент Юкимура приказал Рокуро обновить чай и свою трубку, не понижая тона, в котором вел спор, и небрежно махнув рукой. Рокуро молчаливой тенью скользнул ближе, забирая пиалы и чайник, после заменяя их новыми, причем так быстро, что Нобуюки даже не уловил, когда он выходил из комнаты. Как только все чайные принадлежности оказались на своих местах, он занялся трубкой, споро набил свежим табаком и прикурил. Когда он протянул кисэру в руку Юкимуры, которую тот подставил не глядя и не прекращая разговора, рукав съехал с запястья, открывая замысловатый узор татуировки. И как-то некстати образовалась пауза - Нобуюки так рьяно отстаивал свою позицию, что закашлялся и схватился за пиалу с чаем, даймё вдруг замолчал на ровном месте, внимательно глядя на вытянутую руку Рокуро, сидящего между ним и Юкимурой, а сам Юкимура спустя пару мгновений с коротким смешком ловко прокрутил кисэру за мундштук прежде чем поднести ко рту. Нобуюки только успел моргнуть, как большая рука с узловатыми пальцами обхватила запястье Рокуро и потянула на себя. Рокуро не успел сориентироваться и едва не завалился набок, но выставил перед собой руку, перенося на нее вес тела. Как ни странно, даже в такой ситуации он умудрился сделать это бесшумно и плавно, только изумление в глазу скрыть не смог. Нобуюки, наверное, поперхнулся бы чаем, если б не успел протолкнуть его в горло до того, как его перехватило от ощущения, что время замедлило ход, оставив ему возможность повариться немного в своем запоздалом возмущении и в силуэте Рокуро напротив. Было что-то цепляющее в его позе, настороженном взгляде и побелевших костяшках пальцев руки, которой он пытался удержать равновесие. Нобуюки невольно засмотрелся на прогиб поясницы и линию бедра в прорези хакама, и как перекатывались мышцы, когда он переставлял колено, чтобы не упасть, и как напряженно втянулся и без того плоский живот. Нечасто ему доводилось видеть Рокуро в смятении - невозмутимость и собранность шли впереди него, и разве что в бою он мог приоткрыть их плотную завесу, позволить себе ярость или горячность. Заставить Рокуро растеряться могло лишь нечто из ряда вон выходящее. И определенно, не только Нобуюки заметил, что в этом его состоянии был некий шарм, и прерывать затянувшуюся паузу в связи с этим никто не торопился. С трудом стряхнув с себя оцепенение, он сердито взглянул на Юкимуру, но тот молчал, застыв словно изваяние. - И кто тут у нас такой? - протянул даймё, словно увидел Рокуро впервые. Медленно проехался взглядом от его запястья по вытянутой руке до плеча и заинтересованно всмотрелся в лицо. Усмехнулся и перевел взгляд на Юкимуру. - Ах, да. Наслышан, что у Вас служит один из детей Унно. Все думал, странно, что в этом поколении у них близнецы родились и оба до сих пор живы. Второй Ваш? Нобуюки не сразу понял, что обращаются к нему. Прочистил горло и утвердительно кивнул. - Да, верно, младший служит мне. - А почему не взяли себе старшего? - Брат был столь любезен, что уступил мне право выбора первым, - перебил Юкимура, не дав ему вставить слово. Нобуюки, успевший только открыть рот, недоуменно покосился на брата. Неужели Юкимура серьезно думал, что Нобуюки сейчас поведает гостю историю о том, как они переругались перед сбитыми с толку близнецами, а затем назло друг другу позволили им выбирать самим, кому они хотят служить? Вот болван. - Понятно, понятно. Не возьмусь судить о младшем, ибо не видел его. Но вижу, что с этим старшим проблем не оберешься, Юкимура-доно, Вы бы были повнимательнее, - доверительно сообщил гость. - У меня нет нареканий к его работе, - возразил Юкимура. Судя по выражению его лица, сказать он хотел нечто иное и в куда более грубой форме. Хорошо, что вовремя сдержался. Нобуюки с облегчением выдохнул. - Рад слышать. Но характер у Унно - оторви да выбрось. Еще проявится, когда меньше всего ожидаешь, - продолжал напирать гость. - Приходилось по жизни сталкиваться с ними. Скажу сразу, приятного мало. Своеобразная семья. - Я буду иметь это ввиду, - уклончиво ответил ему Юкимура. О своеобразности семьи Унно он знал, но никак не соотносил ее с Рокуро. Как и Нобуюки, который считал вспыльчивость Нанакумы единственным недостатком, унаследованным от родителей. Даймё вдруг потрепал Рокуро по щеке, как собачку. Оценивающе ощупал лицо, приподнял волосы, изучил повязку, с улыбкой щелкнул по носу. Рокуро лишь сцепил зубы, так сильно, что заходили желваки. Было видно, что молчание и бездействие дается ему нечеловеческими усилиями. С ним никто никогда так не обращался, бесцеремонность по отношению к слугам у Санады не приветствовалась. Даймё тем временем покрутил его руку, сминая ее мясистыми пальцами, и вывернул запястье так, чтобы татуировка была видна не только ему, но и присутствующим. - Юкимура-доно, а Вам татуировки разве достаточно? - Меня более чем устраивает. Практично, и в глаза не сильно бросается, - Юкимура пожал плечами и затянулся трубкой, всем видом показывая, что эта тема его не интересует и продолжать ее желания нет. От Нобуюки не укрылось, впрочем, как он напрягся, собирая в рукаве юкаты пальцы в кулак, и как синхронно с ним вытянулся позади даймё его адъютант. От ощущения, что здесь происходило явно что-то неправильное, у Нобуюки неприятно кольнуло под диафрагмой. - А по-моему, таким, как он, клеймо больше подходит. Точно, неправильное. Слова упали тяжело и грубо, покатились, как со склона, набирая скорость. Повисло молчание, от которого, казалось, сейчас лопнут циновки и тонкая бумага на фусума. Нобуюки осторожно поставил пиалу, боясь, что может сдавить ее так сильно, что она треснет. Юкимура завозился на своем месте так, словно от перемены положения тела сейчас зависело его ближайшее будущее. Рокуро, все еще храня молчание под тяжелым любопытствующим взглядом гостя, затравленно уставился на свою руку, сжимая пальцы в кулак. Ситуация могла выглядеть даже немного комично, если бы их всех не окутывало звенящее напряжение. Сейчас бы пригодилась способность Юкимуры переводить разговор в шутливое или легкомысленное русло, но Юкимура отчего-то не спешил прибегать к ней. Он даже не попросил даймё отпустить Рокуро, хотя вне всяких сомнений, подобное обращение с его слугой никаких положительных эмоций у него не вызывало. Нобуюки оставалось только гадать, почему он молчит и сдерживается, и надеяться, что Юкимура знает, что делает. Хотя бы отчасти. Рокуро, натянутый как струна, еле заметно шевельнулся в попытке вытащить руку, но сделал это скорее неосознанно, поскольку понимал тщетность любых своих действий, даймё рядом с ним казался горой. Абсолютно непроницаемой, нечитаемой и от того внушающей страх. Нобуюки знал, что Унно умеют чувствовать ауру мест и людей, и в этот раз понял сразу, чего именно испугался Рокуро - у даймё, по всей видимости, этой ауры не было вовсе. Необязательно было уметь чувствовать такие вещи, чтобы на простейшем уровне восприятия ощутить, что этот человек был подобен камню. Даймё неожиданно расхохотался, так оглушительно, что будто затряслись стены и пол заходил ходуном. Нобуюки даже показалось, что в его пиале мелко колеблется от вибраций прозрачная поверхность чая. Краем глаза он уловил движение - самурай ослабил хватку и, прежде чем Рокуро выдернул руку, перехватил его пальцы и, улыбаясь, поцеловал их. Окончательно стушевавшись, Рокуро быстро скользнул за правое плечо Юкимуры и спрятал лицо за челкой, ухватившись за возможность склониться в сейдза. Нобуюки с его места было видно только, как нервно подрагивают собранные вместе пальцы и дернулся уголок упрямо сжатого рта. - Чему вы так удивляетесь, господа? Это же старо, как мир. От клейма невозможно избавиться. У всех моих рабов есть подобные метки, не говоря уже о прочей атрибутике, - гордо заявил даймё, устраиваясь поудобнее на своем месте. - Я брал себе на службу помощника, а не раба, - Юкимура хмыкнул и осушил свою пиалу одним глотком. Со стороны могло показаться, что он занервничал, но когда он отнял пиалу от губ и довольно крякнул, его глаза блестели лукавством. Он повернулся к Рокуро, который уже наполнил его пиалу снова и посмотрел на хозяина в ожидании приказаний, безошибочно угадав, когда они поступят. - Рокуро, я не уверен, что наши новые прислужницы приготовили нашим гостям комнаты в соответствии с их вкусами. Проконтролируй. - Слушаюсь. Рокуро коротко поклонился, легко поднялся на ноги и направился к выходу, стараясь удалиться как можно тише и быстрее. В последний момент, позабыв об осторожности, слишком резко развернулся, отчего ткань хакама взметнулась замысловатым тяжелым веером, на мгновение приоткрыв очертания точеных бедер в раскрывшемся вырезе. Нобуюки усмехнулся одновременно с Юкимурой - все четверо присутствующих смотрели в одну точку, в одно и то же время вспыхнув одобрительным блеском в глазах. Юкимура расслабленно оскалился, вслед за ним напряжение немного отпустило и Нобуюки. Признаться, давно он не чувствовал себя так неловко и бесполезно - как, собственно, и всякий раз, когда речь шла о чем-то более личном, нежели исполнение своего гражданского или военного долга. Адъютант явно умышленно промолчал об истинных вкусах своего господина. Юкимура это понял чуть раньше, чем Нобуюки, как и то, что разговор нужно было выстраивать в непринужденной, даже доверительной тональности, только, как выяснилось, он все-таки немного опоздал. И что-то подсказывало Нобуюки, что дальше пытаться исправить ситуацию придется ему. Его младший брат не выносил самого понятия рабства и тем более не желал говорить о нем. - Редкой красоты юноша. Для Вас это, конечно же, не является новостью, - произнес даймё, все еще глядя в проем раскрытых сёдзи. - Я бы предложил Вам выкупить его, если бы заранее не был уверен, что Вы откажетесь. Верно же, Юкимура-доно? - Я становлюсь предсказуемым, - рассмеялся Юкимура. - Старость не за горами. Я не дурак, чтобы добровольно отдать кому-то хранителя своих секретов. - А если сам уйдет? Мальчик-то непростой, характером в отца. Если что в голову вбил, не остановишь. - Не уйдет. Уже не уйдет, - Юкимура раскурил кисэру, затянулся и выпустил дым в сторону адъютанта. Тот поморщился и отвернулся. - Пока он вбил в голову служение мне, меня все устраивает. Буду решать проблемы по мере их поступления. - Ну, смотрите. Я предупредил. В мире полно сумасшедших стариков вроде меня. А Унно лакомый кусочек, понимаете ли, внешность, способности, - гость неопределенно повел рукой и глубоко вздохнул. - Того и гляди, украдут, несмотря на возраст. Я же неспроста упомянул клеймо. Еще не договорив фразу до конца, он протянул руку, в которую адъютант моментально вложил готовую трубку. Она была под стать владельцу - крупная, тяжелая, с множеством металлических узоров. - Как я уже говорил, - он глубоко затянулся. - У всех моих рабов есть мои знаки отличия. Самые скромные и верные ограничиваются лишь установкой клейма. Поскольку им в радость служить мне, они даже сами частенько просят об этом. Более строптивые получают ошейники и браслеты, которые невозможно снять без посторонней помощи, разобраться в хитростях замка могут только люди, которым я доверяю. В редких случаях используются кольца. - Какие кольца? - помимо воли вырвалось у Нобуюки, хотя ему смутно показалось, что ответ он уже знал. - Металлические кольца, которые вживляются через прокол в коже, - пояснил даймё. - Я человек гуманный, поэтому место для кольца выбирает сам раб. В основном, в нижней части живота. На них выгравировано имя раба и, разумеется, мое. Помимо эстетического эффекта, это еще и практично. Удобно привязывать. - Вы их привязываете, чтобы наказывать? - Совершенно верно. Точнее, либо наказать, либо использовать по назначению, какому именно - решать тому, кто захочет это желание воплотить. Нобуюки почувствовал, что у него волосы на загривке встают дыбом. И что он перестает что-либо понимать. Зато понимал Юкимура, и поэтому промолчал, старательно изображая на лице внимание и любопытство. Нобуюки слишком хорошо знал своего брата, чтобы довериться этому выражению. - То есть, как - тому, кто захочет? - переспросил он. - Все очень просто. Мои рабы прекрасны - такова уж моя слабость, я люблю красивых людей, люблю окружать себя ими, но хочу, чтобы они принадлежали мне, как говорится, на добровольной основе. В обладании тем, кто противится тебе, нет ничего волнующего, я полагаю, вы это и так знаете. Я делаю с ними все, что хочу, потому что они принадлежат мне, и при этом они вольны отказаться быть моими, у них есть выбор. Моя задача сделать так, чтобы их выбор добровольно пал на мою сторону. Даймё сделал паузу, снова затянувшись своей трубкой, больше похожей на атрибут вооружения, отпил из своей пиалы, делая на удивление маленькие глотки. - И как он угадал, что я питаю слабость к кардамону? - задумчиво проговорил он. - Изумительный чай. Я уже говорил, что у Вашего слуги талант? - Нет, не говорили, - глухо отозвался Юкимура. Нобуюки бросил на него предупреждающий взгляд, призывая молчать. Юкимура в ответ только тихо щелкнул зубами об мундштук своей кисэру и широко улыбнулся. - Он это и так знает. - Прошу Вас, передайте ему мою похвалу, если я по каким-либо причинам не сделаю этого. Так вот, о рабах. Их согласие означает, что я могу распоряжаться ими так, как сочту нужным. Решу ли оставить только себе или отдавать их в чужие руки, если ими захотят воспользоваться другие, это лишь вопрос времени и потребности. Я могу даже позволить им выбрать самим того, кому они хотят отдаться или овладеть, почему бы и нет, я с удовольствием буду за этим наблюдать. - Но как Вы позволяете другим пользоваться Вашими рабами, если они принадлежат Вам? - На них всех есть мой знак. В основном, конечно, клеймо. Оно выжигается таким образом, чтобы было видно тем, кто овладевает ими. Об этом же говорят следы от хлыста и рубцы на их телах, которые я оставляю, когда наказываю их. При желании, любой человек может взять в руки плеть и сделать то же самое, я не препятствую этому, а даже приветствую. Плеть укрепляет власть, оставляя следы на их коже, а боль имеет отличный воспитательный эффект. Вряд ли Нобуюки мог назвать какой-либо еще момент своей жизни, когда ему так сильно хотелось сильно зажмуриться, открыть глаза и понять, что все происходящее было всего лишь сном. Причем, вовсе не страшным или кошмарным. Просто нежеланным, непрошеным, неудобным. Он все ждал, когда на краю сознания зародится отвращение, которое помешает принять и разложить по частям услышанное, но слова заходили свободно, впитывались в него, окатывая липким жаром между лопаток, нервной дрожью в пальцах. Никто не знал, что он тоже наказывает своего слугу. Это случалось нечасто, и как правило не являлось следствием какого-либо проступка. Нанакума был обучен слишком хорошо, чтобы допускать их. В основном, Нобуюки делал это под влиянием настроения или долгих пространных размышлений, направленных исключительно на преданность и привлекательность его слуги. Но эти наказания не шли в сравнение в тем, что он услышал, они не были такими пугающими, они не унижали. Он никогда не был с Нанакумой жесток или беспощаден. Первым делом, он лишил Нанакуму права распоряжаться собой, не оставляя ему никакого прибежища, чтобы перевести дух. Нанакума подчинился, как ему показалось, с облегчением, что его избавили от ожиданий и неизвестности. Какими бы не были приказы Нобуюки, в какое бы время они не поступили и каких бы затрат они не потребовали, Нанакума подчинялся беспрекословно и благодарил его за проявленную суровость в случаях, если Нобуюки наказывал его, словно то, чего он требовал от своего слуги, совпадало и с его тайными желаниями. Как правильно выразился Юкимура, близнецы Унно рабами не являлись. Но Нобуюки не покидало стойкое ощущение, что Нанакума путался в своих чувствах, словно ему доставляло удовольствие думать о наказании от руки своего хозяина, но стоило ему ощущить его на себе, он был готов на все, лишь бы оно скорее прекратилось. И каждый раз, без исключения, искренне благодарил. Каким же было интимное взаимодействие Юкимуры с Рокуро, оставалось для Нобуюки загадкой, над которой он пока еще не устал ломать голову, как и над тем, понимал ли Юкимура со всей серьезностью, какой властью обладал Рокуро по отношению к нему, и чем это могло обернуться. Он попытался представить себе Нанакуму с клеймом - с беспощадной, грубой отметиной, которая на всю жизнь останется на его ровной бархатистой коже. Со следами от плети или хлыста, толстыми, багровыми, со шрамами в тех местах, где лопнет кожа. С браслетами, которые невозможно снять, с кольцами, прокалывающими его кожу насквозь. Он подгонял свое воображение, взывал к разуму, и никак не мог определить, что он испытывает от того, что представил. Когда разум, наконец, откликнулся твердым отрицанием, он медленно выдохнул, чувствуя, как опадают закаменевшие плечи. Нет. Никогда. Нобуюки никогда не позволит ни себе, ни кому-либо еще изуродовать это тело. Не было у него нужды в этой жестокости, не было потребности в самоутверждении столь отчаянном, чтобы нести свою власть через унижение. Он поймал глазами взгляд брата и обнаружил там то же смятение, что испытывал он сам. Юкимура точно также примерял сказанное на Рокуро и точно также отторгал. - Прошу меня извинить, если мой вопрос покажется глупым, - осторожно начал Нобуюки. - Но зачем Вы нам сейчас это рассказали? Признаюсь, это было очень познавательно и необычно, нам с братом подобные вещи за ненадобностью даже в голову не приходили. - Я бы настоятельно рекомендовал вам обоим прислушаться к моим словам, если вы стремитесь удержать своих слуг. Повторюсь, я неплохо знаю семью Унно, они своеобразны и непредсказуемы, - последовал ответ. - И последнее поколение сыновей они растили в аскезе куда более жесткой, чем раньше. Они не видели иных стен, кроме стен собственного дома. Они не знали чувств, кроме тех, что им полагалось испытывать по мнению людей, воспитавших их. Вы меня понимаете? - Боюсь, что только отчасти, - отозвался Нобуюки и расправил складки хаори, забившиеся под колени. Странно, он всегда следил за этим. Неужели не заметил, что ерзал, как Юкимура? - Точнее сказать, возможно, я понимаю смысл Ваших слов, но не уверен в этом до конца. - Не думаю, что мне стоит напоминать вам, какие демоны могут произрасти в ограничениях, которым подвергали этих мальчиков, и что может произойти, когда они услышат голоса этих демонов. Какой самый преданный слуга не испугается своей клятвы, если хоть однажды сможет всерьез измерить то, что стоит за обетом отдать себя на всю жизнь в распоряжение одного господина. Можете держать их в клетке, кормить впроголодь, но сможете ли вы знать наверняка, принадлежат они вам на самом деле? Стоило признать, он ожидал подобных слов примерно с того момента, как была затронута тема своеобразности семьи Унно. Нобуюки нахмурился так сильно, что мышцы лица начало сводить, и придавил глазами открывшего было рот Юкимуру. Тот все понял сразу. И потянулся за веером. Реакция Юкимуры была ему понятна, хоть и не без некоторой доли скепсиса. Ее вызывало то самое, что братья Санада, собственники до самой последней клетки, не могли ни подавить, ни изжить в себе - подозрение, смутное ожидание, инстинктивный страх. Природа щедро одарила близнецов Унно внушительным набором внешних и внутренних качеств, часть которых они старательно оберегали. И ни надменность Нанакумы, ни невозмутимость Рокуро не могли никого обмануть. В их хорошеньких головках смирение жило бок о бок с нешуточными страстями, а внутри этих изящных тел кипела слишком горячая кровь. Даймё, по сути, не рассказал им ничего нового. О методах воспитания близнецов каждый из них узнавал из своих источников, когда постепенно начал сталкиваться с крутыми поворотами характеров и загадками их необычной красоты. Что именно (или кто?) могло стать или уже стало когда-то катализатором этих страстей, все еще оставалось тайной. Тайной, что скрывалась в глубине их аметистовых глаз, сверкала опасными отблесками, пряталась в уголках губ, в их загадочной улыбке. Тайной, порожденной запретом, спрятанной в потаенном уголке сознания, оберегаемой со всей тщательностью людей, у которых не было ничего своего. Каждый из близнецов нес в себе то, о чем никогда не узнают их хозяева, было ли это чем-то постыдным, необъяснимым или горьким, с тех самых пор, когда они только вступили в период своего расцвета, когда еще не остригли свои роскошные волосы, озирались по сторонам и настороженно поводили своими аккуратными любопытными носиками. И вот сейчас им это прямым текстом говорит абсолютно посторонний человек, просто знающий о семье Унно нечто, что он счел неприемлемым, и настойчиво призывающий их визуально обозначить свою власть над слугами, которые, по его мнению, могут предать своих хозяев и отдаться в чужие руки, в прямом и переносном смысле. Негодование и злость Юкимуры можно было понять. И Нобуюки сам бы с наслаждением позлился, если бы Юкимура не перевесил на него дальнейшее общение с гостем. Юкимура дернулся и кольнул его быстрым взглядом над раскрытым веером - мол, продолжай, раз начал. От этой темы нужно было уходить как можно скорее, но с осторожностью, поскольку слишком резкое отрицание или неприятие могло подвести их. Нобуюки не без труда протолкнул в горло вязкую слюну и осознал, что с того момента, как даймё договорил последнюю фразу, они оба не произнесли ни слова. Если молчание затянется, на этом разговоре можно было ставить крест. Он кашлянул в кулак и снова заговорил практически наощупь. - Вы призываете нас к проявлению некоторой доли жестокости по отношению к тем, кто приближен к нам с молодых лет. Применять к ним телесные наказания в нынешних реалиях и с учетом их возраста лишено смысла. - Нобуюки-доно, они же просто слуги. Все, что идет к подчиненным со страхом и болью, делает их верными. Они в безопасности именно тогда, когда вы, как их хозяева, показываете им свою власть. Власть сильна в приносимом им страдании, власть видна, когда у каждого подобного страдания есть подтверждение. Где, как не на их телах, вы сможете его запечатлеть? - Мне все же кажется, подобные меры, как минимум, излишни. Они будут отвлекать их от непосредственного исполнения их основных обязанностей и привлекать к себе ненужное внимание. - А Вы серьезно думаете, что они его и так не привлекают? Насколько я понимаю, вы оба их балуете свободой. - Не настолько, насколько могли бы, используй мы Ваши методы. Эти юноши не только слуги, они воины, обученные для защиты своих хозяев. Наличие на теле видимых, хм, знаков отличия, скажем так, может негативно сказаться на их восприятии самих себя, в том числе в тех случаях, когда от них требуется быстрота реакции и принятия решения. Юкимура кивал в такт его слов, а в глазах бесновались его хитрые и язвительные дьяволята. Нобуюки даже в какой-то момент показалось, что брат насчет аплодировать ему с самым серьезным выражением. Он попробовал разозлиться, но очень быстро потерял к этой злости всякий интерес. Толку от нее, когда все, что него требуется - это вывести разговор в другую плоскость, нащупать нужные точки и завершить на положительной, и, что немаловажно, полезной ноте. - Я думаю, что и здесь можно найти свои плюсы, - возразил даймё и развел руками. - Если укротить телесную оболочку, по-настоящему, заставить отринуть ее, как что-то временное и не столь важное, то куда легче укротить душу и разум. Это и есть путь к истинному подчинению. Ведь по сути, что есть рубцы от плети? Это вещественное доказательство запрета, его самая суть. Это прутья решетки, в которой заключены их помыслы, тайные желания и непокорность. Обуздайте их, и вы получите людей, готовых ради вас на все. Разве нет? - Если проводить параллель с заключением за решетку, мне приходит на ум только то, что первой обязанностью узника является бегство, - с улыбкой парировал Нобуюки. Похоже, что нужное направление все-таки удалось нащупать. Он уже примерно понимал, как дальше будет реагировать гость на его слова, и если он все правильно рассчитал, Юкимура будет у него в долгу. - Покажите мне пленника, который не будет искать способа покинуть свою темницу. Какой бы светлой и комфортной она не была, она все равно останется темницей, и вряд ли простому человеку подвластно столь совершенное владение своим разумом, чтобы запретить ему желать свободы. - То есть, Вы считаете, Нобуюки-доно, что даже если пленник рад своему заключению и сам просит о нем, он все равно будет подсознательно планировать побег? - Верно. Как бы сильно мы не стремились обуздать телесную оболочку при помощи жестокости и наказаний, непокорность и тайные желания, если взять за основу их наличие, никуда не денутся, они будут томиться за этой решеткой, пока не станут достаточно сильны, чтобы прорваться наружу с бунтом. - В семье Санада приветствуют слуг, чья покорность вызывает сомнения? - хмыкнул гость, выпрямляя спину и протягивая за плечо погасшую трубку, которую адъютант подхватил чуть ли не с благоговением. - Я, признаться, удивлен. - Отнюдь. Просто семья Санада приветствует экономию. Содержать слугу, который по совместительству может исполнять обязанности воина и личного охранника, куда выгоднее, чем нескольких людей, которые будут разделять эти обязанности между собой и путаться под ногами, - Нобуюки попытался придать голосу оттенок легкомыслия, впрочем, вряд ли у него получилось. Даже Коматсу говорила, что он слишком суров для таких эмоций. - Слуга должен быть покорным, воин - нет. Унно вполне успешно справляются с удержанием баланса этих должностей. Но то лишь вопрос личной охраны. Без лишней скромности скажу, что наши поместья охраняются весьма достойными и одаренными воинами, которые в одиночку могут разгромить целый отряд. Нобуюки начинал чувствовать, что слова даются с трудом. Так бывало всегда, когда приходилось много говорить, по делу или не очень, смешивая реальность и выдумку, с целью ввести в заблуждение собеседника, усыпить бдительность или попросту заговорить. Он теперь понимал, почему Юкимура пригласил его сюда - в одиночку он бы этот разговор не вытянул. В лучшем случае, неудачно пошутил. В худшем - разнервничался бы и не уследил за речью. Словно в награду ему даймё расхохотался, также оглушительно и раскатисто, как до этого, и хлопнул себя по колену. - Экономия! Мне это нравится, господа, определенно нравится. Кстати, о воинах, раз уж о них зашла речь. Не сочтите за труд показать мне их, я весьма заинтригован. А позже, если пожелаете, мы вернемся к нашему вопросу. Нобуюки усмехнулся и перехватил благодарный взгляд Юкимуры. Он ответил брату только надменно приподнятой бровью - мол, я свою партию отыграл, талантливые воины уже по твоей части, флаг тебе в руки.

***

Поднялись они одновременно, и Нобуюки поморщился от того, как неприятно потерлось о кожу прилипшее к ней косодэ. Он и не заметил, как взмок под слоями одежды, хотя не испытывал никакого жара. Когда они вышли наружу, он жадно вдохнул свежий воздух, по коже побежали мурашки от моментально охладившейся ткани. Увлеченный беседой, он упустил из виду свои собственные реакции на то, что они обсуждали. По правде говоря, его откровенно трясло. Все эти разговоры о непокорности, необходимости оставлять знаки принадлежности тех, кто им служит, их скрытых желаниях и возможностях, которые не хочется упускать - не было смысла отрицать, что они взволновали его. И это волнение неумолимо возвращало его к образу Рокуро, тому самому, от которого выжигало воздухом горло, тихонько звенело в кончиках пальцев, стягивало все внутри в трепещущую спираль, что искрила от напряжения, готовая разорваться в любой миг от чего угодно, возможно, от одного только взгляда. Он мог тогда даже почувствовать, как пылает тело Рокуро, поставленного на колени, беспомощного, лишенного возможности действовать. Видел его беспокойство и стыд и уязвленную гордость, видел, как смотрел в тот момент на своего слугу Юкимура, со страхом, восхищением и удовольствием от этого восхищения. Что и говорить, Нобуюки и сам смотрел на Рокуро именно так, любовался каждым изгибом его тела, с трудом сдерживая улыбку от мимолетного удовлетворения, когда этого упрямого мальчишку вот так просто столкнули с высоты его достоинства, не прибегая даже к громким словам или насилию. И когда они разделились - Юкимура с гостями в одну сторону, Нобуюки в другую - он думал только о том, чтобы во имя всего сущего не встретить сейчас Рокуро, потому что самоконтроль шатался, как плохо закрепленный флагшток, способный упасть от дуновения ветра. Юкимура очень своевременно предоставил своему слуге необходимую ему паузу, чтобы собраться воедино после того, как незнакомый, посторонний человек открыто поставил под сомнение его преданность. И без сомнения Рокуро воспользуется этой паузой, чтобы восстановить равновесие, чего бы ему это не стоило. Именно эту внутреннюю борьбу Нобуюки видеть не хотел. Потому, что в ней он видел признание в том, что было в Рокуро нечто, что он запрещал сам себе. Что можно было поставить ему в упрек, ибо этот запрет он нарушал, подчиняясь голосу плоти и крови в поисках той особой нежности, которую он все еще мог пытаться найти в ком-то другом. В этой борьбе была свобода Рокуро, его попытки бегства и неизменное возвращение назад, как признание своего поражения. Но избежать своего страха ему не удалось, поскольку за следующим же поворотом Рокуро практически влетел в него, в последний момент успев замедлить шаг и неосознанно выставив вперед руку. Остановиться он успел вовремя, но рукой все же мимолетно коснулся хаори, и Нобуюки показалось, что от маленькой ладони его прошило жаром даже сквозь несколько слоев ткани. Этого было достаточно, чтобы тот самый неустойчивый самоконтроль пошел трещинами и посыпался, звеня осколками. Пружина внутри сжалась еще сильнее, хотя казалось бы, куда еще сильнее, когда он посмотрел в лицо Рокуро и увидел, что ни одна из тех эмоций, что запылали в нем, когда даймё схватил его, никуда не исчезли, они продолжали скользить по спокойным чертам, блестеть в его глазу, трепетать крыльями маленького аккуратного носа. Они исходили от Рокуро так явно, что еще немного и он мог ощутить их кожей, почувствовать пальцами. Они проходили сквозь него и возвращались втройне незнакомым возбуждением, желанием прикоснуться во что бы то ни стало, пробудить то, что скрывалось и подавлялось. Он глубоко вздохнул, попытался переключиться, досчитать до пяти, взывая к своей вышколенной привычке обуздывать любое непрошеное желание, но разум молчал, ответом была тишина. И он знаком потребовал, чтобы Рокуро следовал за ним вглубь замка к дальним комнатам, где молча схватил его за руки и с силой вжал в стену, выбивая из груди Рокуро вздох смятения. Тот посмотрел, остро, внимательно. Изучающе. Так, словно хотел найти ответ в его глазах, отчаянно хмурящихся бровях, его тяжелом дыхании, загнанном, как если бы долго взбирался на высокую гору и не мог насытиться разреженным воздухом на ее высоте. А затем изучение сменилось пониманием, таким явным на побледневшем лице, беззвучно пошевелившихся губах, в выцветшем посветлевшем глазу. Так на Нобуюки смотрел Нанакума, когда осознавал о хозяине что-то, чего тот еще пока не понял сам, и испытывал за это чувство вины, ждал наказания. Сейчас Нобуюки не был склонен верить ни Рокуро, ни своим глазам, они могли обмануть, обвести вокруг пальца, или хотя бы попытаться. А вот тело обмануть не могло - его близость, его тепло, беспокойная дерзость в его взгляде смешались с напряжением разговора, прошедшем в том ключе, что так гладко лег на его собственные понятия о порядке обладания и его признаках, и все вместе скрутило внутри тугим жгутом, пульсирующем внизу живота ноющей тяжестью. Он осознал, что до сих пор держит Рокуро за руки, под его ладонями пылала тонкая нежная кожа, а лицо так близко, что он чувствовал теплое дыхание и легкий пряный запах, поднимающийся от гладкой шеи и обтянутых кожей жестких ключиц. Запах притягивал, кружил голову, будил желание вдохнуть его глубже, пока не заполнит легкие полностью, попробовать на вкус, чтобы остался на языке долгим послевкусием. От желания отделял всего лишь вдох, взмах ресниц, приглушенный блеск в пронзительном взгляде. Нобуюки снова привычно попытался подавить это желание - как он всегда делал с тем, что появлялось так нежданно и нелепо. У него снова ничего не вышло. Нобуюки разозлился на себя, на Рокуро, на весь этот чертов день. И поцеловал, грубо раскрывая губы языком, подавляя судорожный вздох и протест, которым ощетинилось хрупкое тело. Руки напряглись так, что закаменели в его ладонях, собираясь в кулаки и пытаясь вырваться. Нобуюки лишь плотнее прижал его к стене, наваливаясь всей тяжестью тела, пока Рокуро не дернулся в последний раз и не затих. А затем ответил на поцелуй, принимая его порыв, отозвался с осторожностью, которую так легко было спутать с нежностью. Раскрылся и подставился под ласку его губ с текучей плавностью чистейшего потока воды, которой дали ход. Он не помнил, чтобы он когда-либо целовал кого-то с такой ожесточенной настойчивостью, со всем накопившимся раздражением и злостью - даже Нанакуму, когда считал его в чем-то провинившимся - а Рокуро отвечал на это лишь своей мягкостью и степенностью, подкупал чувственностью, и был в этом не менее настойчив, чем Нобуюки. Нобуюки перехватил его руки над головой - запястья без труда поместились в его ладони - а свободной рукой жадно повел по шее, груди, задержался на обнаженном животе, ощупывая мягкую кожу и вжимая в нее пальцы. Горячее тело под рукой ходило от тяжелого дыхания, пока он гладил его, обводил пальцами бедренную косточку, скользил ладонью по бедру, забираясь под плотную ткань. Рокуро был возбужден, об этом говорили его губы и язык, все с большей несдержанностью подававшиеся к его собственным, мягкие движения бедер с затвердевшей плотью, когда рука Нобуюки спускалась все ниже и пробиралась в прорезь хакама к скрытым участкам, словно торопили его. Они настойчиво просили, требовали прикоснуться - однако же, как мало ему понадобилось чтобы отозваться на такую незатейливую ласку. Застежка поддалась с тихим щелчком, позволяя руке скользнуть за пояс, обхватить пальцами горячую влажную плоть и сжать. Рокуро выгнулся, вжимаясь в него, и тихо застонал. Нобуюки все это время не отрывался от его губ, поглядывая из-под приопущенных век, как меняется лицо Рокуро, дрожат ресницы и расцветает на скулах румянец. Под его пальцами и губами все пульсировало и трепетало, откликалось на каждое движение, и от этой отдачи его самого начинали захлестывать ощущения, от которых становилось жарко и земля уходила из-под ног. Ему не потребовалось много времени, чтобы подвести Рокуро к его финалу - тот вскоре содрогнулся крупной дрожью и попытался отстраниться. Нобуюки не отпустил. Слишком живо представил, что могло случиться, если бы Рокуро закричал. Поэтому, крепко держал его, придавив затылок к стене, все яростнее прижимаясь к его губам и ускоряя движения, пока тот не дошел до своей крайней точки, излившись в его руку. Стоны Рокуро, приглушенные поцелуем, проходили сквозь него, как и тепло разгоряченного страстью тела и его сладкая дрожь. Он оторвался, когда последняя судорога пробежала по телу Рокуро, и долго смотрел, как он не может справиться с частым дыханием и как блестят его заалевшие губы. - И это твоя покорность? - усмехнулся Нобуюки, откровенно любуясь его заострившимся и раскрасневшимся лицом. Рокуро открыл глаз, в котором Нобуюки узнал тот самый затуманенный расфокусированный взгляд, которым он мог смотреть перед собой после того, как выходил из покоев Юкимуры по утрам. - Я бы сказал, - выдохнул Рокуро. - Что сейчас я лишь выполнял обязанность слуги семьи Санада. - Вот как? - Нобуюки склонил голову набок. Это было уже интересно. - Господин Нобуюки испытывал некоторое напряжение, - ответил ему Рокуро хриплым шепотом и улыбнулся. - Рад, что смог помочь снять его. И в этом Рокуро был абсолютно прав, ибо первоначальное напряжение Нобуюки действительно ушло, но все же не полностью, и трансформировалось в напряжение иной формы, и продолжало беспокоить. То, что скручивало и жгло его внутри не рассосалось, не удовлетворилось тем, что было, но странным образом улеглось в своем углу, шевеля ядовитым хвостом и напоминая о себе. Нобуюки даже не понял, чего ему в этот момент хотелось больше - высказать Рокуро все, что он думает о его наглости или даже ударить, либо рассмеяться от восхищения его бесстрашием. Из взгляда Рокуро все еще не уходил шальной блеск, уголки рта оставались чуть приподнятыми, и от легкого подрагивания родинки его повело - в том достоинстве, которое сейчас исходило от Рокуро после случившегося с ним, была какая-то невыносимая ирония. - Нобуюки-сама, Вы не могли бы отпустить меня? У меня затекли руки, - и Нобуюки отпустил, глядя, как Рокуро неторопливо растирает запястья и возвращает на место застежку пояса, после чего оглядел себя сверху вниз и буднично сообщил. - Вы испачкали мою одежду. - Никто, кроме тебя самого, в этом не виноват, - бесстрастно сообщил Нобуюки, разглядывая следы наведенного им беспорядка на темной ткани хакама. - Тогда, с Вашего позволения, мне нужно привести себя в порядок, - с этими словами Рокуро склонил голову в поклоне и, как ни в чем не бывало, направился к фусума. - Я, кажется, не разрешал тебе уйти, - отрезал Нобуюки, скептически приподняв бровь. Впрочем, напоминание, как и его грозный тон, нужного эффекта не возымели. Нобуюки чувствовал, как гнев, поднявшийся было до отвращения знакомой волной к горлу, все же рассыпается и растворяется под воздействием чистого и свежего, совсем как кожа Рокуро, восхищения. Определенно, в становлении выдержки, которую Рокуро сумел взрастить в себе, чувствовалось влияние знатока своего дела. К разочарованию Нобуюки, этим знатоком оказался он сам. - Прошу Вас, Нобуюки-сама, не путайте меня с моим братом, - Рокуро обернулся и смахнул со лба прилипшие пряди челки. Левый глаз по-прежнему блестел с той же интенсивностью, как у человека в лихорадке. - Сейчас мне необходимо вернуться к своим прямым обязанностям. И Вы это понимаете. Рокуро вышел, не дожидаясь ответа и оставив его в одиночестве. Нобуюки посмотрел в окно, выхватив кусочек мирного полуденного неба с ленивыми облаками, что ничуть не добавило ему спокойствия, хмуро усмехнулся и покачал головой. И отправился искать Юкимуру с гостями. Какая неслыханная дерзость. Возмутительная. Непростительная. Что же ты творишь, несносное создание? Вне всяких сомнений, Рокуро понимал желания мужчин, которые велись на его чары. Понимал и принимал причины, по которым его молчаливая неприступность сводила их с ума, но будучи в некоторой степени пленником, как слуга, которого связывали очень тонкие и прочные нити со своим хозяином, находил эти чары излишними и, казалось, даже тяготился ими. Именно это понимание Рокуро обратил против Нобуюки, оказавшись загнанным в ловушку, запертый в одной комнате с ним, без права повысить голос или применить силу. Он догадывался о том, что Нобуюки ни словом не обмолвится ни о своих впечатлениях от странного гостя, ни о том, что последовало за беседой с ним - поэтому принял его ласки, не считая нужным им сопротивляться и ловко обойдя гнев Нобуюки вместе с его желанием. Остаток дня он хмуро наблюдал за Юкимурой, Рокуро и уважаемым даймё с его адъютантом, которым вслед за смотром бойцов захотелось осмотреть окрестности и рисовые поля. Он не без удовольствия присоединился к процессии, наслаждаясь погожим нежарким днем и красотой примыкающих к поместью земель. Пока Юкимура оживленно переговаривался с гостем, активно привлекая к разговору и Нобуюки, Рокуро окружила группа крестьян - раскрасневшиеся от солнца и работы бойкие молодые люди и их товарищи постарше наперебой заговаривали с ним, задавали какие-то вопросы и сияли белозубыми улыбками. Рокуро терпеливо отвечал, был приветлив и подчеркнуто вежлив. Нобуюки краем уха прислушивался к разговору, попутно принимая участие в беседе с гостем, когда Юкимура замолкал, предоставляя ему слово, и вспоминал о том, что Нанакума не любил крестьян, считая их грязными, никчемными и недостойными внимания. Собственно, Нанакуме и делать среди них было нечего, поэтому Нобуюки с улыбкой смотрел, как его мальчик гонял их от себя, возмущенно вел плечами и громко фыркал. Рокуро же ничуть не смущали окружившие его мужчины - он внимательно слушал их, после того, как задавал вопросы об их жизни, проявлял интерес к озвученным проблемам и спокойно воспринимал тот факт, что они стояли близко к нему, а один даже сел на землю, лицом прямо напротив выреза хакама. Когда он понял, что и сам некоторое время не мигая смотрит на изгиб кремового бедра, оттененного черной тканью, он вздрогнул и неожиданно перехватил хитрый взгляд Юкимуры. Тот лишь оскалился и затянулся трубкой, не скрывая ни хищного блеска в глазах, ни понимающей ухмылки. Нобуюки чертыхнулся сквозь зубы и раздраженно вскинул подбородок, желая в этот момент только стереть эту ухмылку и не думать об ощущении бархатистой кожи под своими пальцами, о сладком вкусе нежных губ и золотистом блеске слишком выразительного взгляда. Ему казалось, что он насквозь пропитался пряным запахом Рокуро, и пытался просчитать, выветрится ли этот запах до того, как он переступит порог своего поместья. Не сказать, чтобы этот запах ему не нравился. Скорее, наоборот, он приятно щекотал ноздри незнакомой смесью пряностей с ноткой вишневой косточки, он будоражил, как изысканный и редкий цветок после грозы. Нобуюки понимал, что это был всего лишь запах кожи и волос, но ощутив его однажды, он захочет сделать это снова - разбудить прикосновениями, раскрыть еще больше. Внутри него натужно звенела и напоминала о себе та сама тугая пружина - любое слово, любое лишнее движение отзывалось таким напряжением и раздражением, что по возвращении в замок он с удовольствием поругался с братом, чудом не разнеся его комнату, чувствуя, как гнев выходит, кружа голову и стуча под ребрами, словно пойманная в клетку птица. Уезжать из Уэда, поссорившись с Юкимурой так, что дрожали стены, и не попрощавшись, стало для него чем-то вроде традиции. Неважно, какой она была, плохой или хорошей, но пока он ей следовал, ее можно было назвать стабильностью. Остановиться по пути и непонятно зачем обернуться было плохой идеей. Потому, что он увидел, как Юкимура шагнул за спину Рокуро, схватил его за волосы, запрокинул голову и впился в его губы. Поцелуй был долгим и глубоким, и когда Юкимура оторвался и что-то прошептал Рокуро на ухо, взгляду Нобуюки открылся чуть приоткрытый влажный рот с припухшими губами, затуманенный возбуждением глаз, выделяющаяся на фоне черного воротника тонкая изящная шея. Юкимура продолжал что-то нашептывать Рокуро, касаясь губами его уха и поглаживая ямку между ключиц, а Рокуро мягко улыбался в ответ. Бегство, максимально тихое, было как раз идеей хорошей. Нобуюки отчетливо представил себе, как будут разворачиваться дальше события этого вечера, и не увидел в этом ничего особенного. Однако, его возмутило то, что Рокуро даже не попытался сделать вид, что действия Юкимуры его смущают. Как и то, что он так просто позволил Юкимуре касаться и целовать себя при открытых настежь сёдзи, когда их мог увидеть кто угодно. Юкимура всегда плевал на приличия, когда речь шла о его собственных желаниях, но для предотвращения подобных ситуаций у него и был Рокуро, который регулярно напоминал ему о необходимости вести себя подобающе. И сейчас бездействие Рокуро выглядело куда более вызывающим, чем поступок Юкимуры. То, что позволил себе сделать с Рокуро чуть ранее, ни вызывающим, ни возмутительным он не считал. Он все-таки Санада, к тому же старший, а Унно - всего лишь слуги, просто подчиненные. Никаких угрызений совести или иных неудобств перед братом он не испытывал. Да и зачем они ему? Как любит говорить Юкимура, так же неинтересно. Куда интереснее будет снова приехать в Уэда, чтобы проверить себя и узнать, действует ли время, расстояние и возможность направить свою энергию в созидательное русло на ту степень беспокойства, которое причиняла ему его заноза. Все его последующие визиты в Уэда, впрочем, говорили ему лишь о том, что ничего из вышеперечисленного не работает. А то и вовсе работает против него.

***