Despacito.. Hoseok, despacito.

       — Юнги хё-ё. — парень не успевает договорить, благо ведёрко бережно подсунуто и переживать не стоит. Это всё скоро закончится, ибо уже сейчас, Чимин способен рвать только водой. Он обязательно поблагодарит Намджуна как только тот выйдет из ванной. И извинится, тоже обязательно.

***

До состояния опьянения 3…2…1!        — Я не пойду туда! — буквально орёт Чимин, отпихивая Джина и Юнги, уговаривающих его сходить к Хосоку.        — Он тебя не просто так выпнул, ты понимаешь или нет?! — мать уже тоже на пределе любых возможностей терпения этой истерики. Конечно, сначала тебе полчаса ноют как любят, потом, какая он сволочь, а потом — ещё час, о том, что же делать, ну хё-он! Джин говорил с Юнги ещё днём, спрашивая почему дитя так подавленно и просится выпить. Тогда, Мин рассказал ему абсолютно всё, при этом умоляя не сжалиться и не слить информацию мелкой гадине раньше срока. Его нужно подготовить. В итоге — именно Юнги слил ситуацию. Состояние опьянения первой степени —        — Хён? — Чимин легонько трясет Юнги за плечо. — Юнги~я, ты больше со мной не разговариваешь? — раздосадовано и на выдохе задаёт волнующий вопрос Чим.        — Я пытаюсь подумать и покурить. — замечая сбитый лёгкой тряской пепел, сипит парень. — Ты сказал, что не хочешь с ним разговаривать, так? — бедная нервная система в крошку. Пак, как оказалось, не вода. Пак, мать его, стотонная кувалда! Которая, после произошедшего, сорвалась с креплений и набрала разгон, вразлёточку переворачивая всё вокруг. Чего стоит одно бедное древо терпения Джина, вырванное с корнями. Вот и Юнги уже весь в крошку. Как бы застыть в цемент?        — Я люблю его, хён, а он. — Паку снова не дали слова. В край взбесившийся Юнги вылил на него всё, что только мог вылить. И присыпал сверху той самой крошкой, в которую Чимин уже успел превратить его нервы и самообладание.        — Я тоже много кого люблю. Это не повод рвать канаты, мудак ты такой! — Чимин срывается обратно в квартиру, даже не закрывая дверей. Мин находит его на кухне, на коленях Джина ревущим. Состояние опьянения второй степени — — Это фсьо не для того, штобы услышать — «Я тебя тоже». — в кувалде открылась философская жилка и теперь он медленно точил Намджуна. С колен Кима старшего он слез, эмпатически предлагая занять его место Юнги. И, если бы слово язва описывало его не полностью, заменяя имя, отшутиться бы не вышло. Куда тут Юнги? На колени? К человеку, которого он боготворит с самого знакомства? Он уже занят. Вон, с Джуном живёт. И он уходит курить от непонятных пьяных бредней. Состояние опьянения третьей (конечной) степени —        — Я его так люблю. — В пьяном бреду шепчет Чимин самими только губами. — Так сильно. — На кухне никого нет, а на душе странная разруха.        — Он тоже! — наконец выпаливает Юнги, возвращаясь с пустым ведром и наставлениями от Джина. Перерастая из кувалды в философа, а из того в розовую соплю, плюющую мечтами направо и налево, Пак успел достать всех. Даже кота, которого Джин недавно взял на попечительство. В пьяных глазах появляется тупое осознание.        — Можно я туда пойду?! — Стоять на ногах ровно? Под таким градусом? Ким Сокджин хорошо воспитал своего малыша. В Паке теперь снова преобладает мозг, подвластный чувствам, правда, но преобладает.

***

       Громкий стук в дверь. Он абсолютно не ждал гостей, так кто же это? Ни Мин, ни Ким старший не звонили уже давно, так что версия с Чимином отметается. Хотя. Кто ещё может так настырно стучать? Медленно похрамывая к источнику звука, Хосок включил в прихожей свет и посмотрел в глазок. Действительно. В маленьком кружке он увидел светлую шевелюру, так настырно порывающуюся попасть к нему в квартиру. Губы, иногда показывавшиеся когда тот поднимал голову, что-то неразборчиво говорили, но железная дверь не давала разобрать ни слова. Чон щёлкнул замком и стук прекратился. Ручка медленно скользнула вниз, впуская ночного гостя и, так же медленно, перекрыла ему путь обратно, поворачиваясь в обратную сторону за спиной.        — Хоби хён. Нам надо поговорить. — о порезанной ноге Чим не знал и сейчас смотрел на ту, как на что-то галлюциногенное. — Что случилось? — ведь ноги танцора — это его хлеб. Как же он умудрился?        — Наступил на разбитый стакан. Ничего страшного. Куда пойдём? — Чон знал наверняка, что пойди они в кухню, он попытается накормить бледного тонсена и молился, чтобы тот не выбрал маленькую площадь без пуфика и с пирожками.        — Сильно болит? — будто не слушая, Чимин опустился на корточки и осмотрел кривоватую повязку и следы присохшей крови. — Это нужно поменять, хён. Очень нужно. — Будто полчаса назад не он был в щи, блюющий в ведёрко из-под мороженого.        — Тогда, нам нужно в комнату. — Выдал логическое заключение Хосок и, опираясь на стену, побрёл к кровати. Чимин ведь и без него прекрасно знает где и что находится. И правда. Буквально через пару мгновений, очень неуверенно, парень зашел в комнату с аптечкой и стаканом воды. Хосок поморщился. Один такой же уже приподнёс ему подарочек.        — Ты так и не ответил. — распаковывая таблетки и перевязочный материал, припечатал Чимин. — Сильно болит? — протягивая обезболивающее и стакан с водой, он не смотрел в глаза. Он не поднимал взгляда даже тогда, когда Хосок, сжав зубы, положительно закивал головой. Просто почувствовал.        Аккуратно касаясь, прохладными от волнения пальцами икры, он бережно расположил ногу на своих и срезал бантик. Оборот за оборотом, до щиколотки. Как-то невзначай оглаживая и успокаивая. Получая странное наслаждение от неловкости и вседозволенности. Расклеивая присохший бинт своими же слезами. Такими сухими и прохладными, что Чон поначалу даже не чувствует влаги. Он сосредоточен до остатка, чтобы не напугать, не показать как больно сейчас, не заставить Пака думать, что это из-за него так. Последний слой бинта присох намертво и это пугает. Без боли не обойдётся. Быстро, как пластырь? Не выйдет. Здесь нужна аккуратность, а руки, как назло, ещё сильнее сводит дрожью. Первым выключает волнение Хосок. Он чувствует сомнение, чувствует страх и неуверенность.        Быстро, как пластырь.        Он целует первым, притягивая Чимина за шею. Глубоко и страстно, так, что до дрожи в коленях. И малыш сдаётся практически сразу, забывая, что в руке накрепко зажат бинт и опуская ту. Чон протяжно стонет, кусая нижнюю губу в отместку за прожигающую боль. Отошёл полностью, резюмирует он про себя, любуясь ошарашенным и таким милым «уже не другом».        Вышло.        Только теперь нельзя отвлекаться. Поговорить можно и позже. Как и. Как и всё остальное. Кровь из ран с ровными краями медленно стекает на пол. Такие ещё заживают очень долго. Чимин, дрожащими руками, хватает с тумбочки антисептик и льёт его на стопу, смаргивая с глаз слёзы и лёгкий туман после поцелуя. Комната заполняется шипением и визгами, но не на долго. Парень тут же взбрызгивает всё заживляющей пеной и прикладывает салфетку. Ещё немного и пострадавшая конечность ровно забинтована и возлегает на подушке. На всё ушло около пятнадцати минут, а это значит, что сейчас подействует таблетка и Хосоку станет ещё легче.        — Ты же скажешь, почему пришел? — сглатывая комок и тихо вздыхая спрашивает Чон.        — Юнги хён мне всё сказал. — Ну, то, что Юнги сказал ему всё, это неправда. Он только подтолкнул. Пусть по ощущениям и отлупил обухом по мягкой части.        — В смысле всё? — Он же просил. А Мин не из тех людей, которые будут подставлять.        — Хоби хён. Почему ты меня выгнал? — Закрытая дверь всё ещё маячит перед глазами, а уши закладывает от хлопка и, последовавшего за ним, писка. Пак прикрывает лицо руками, чтобы не видеть ничего. Ни ноги, которой совсем недавно касался, ни выражения на лице хёна, ни его губ, которыми он, только что, снова разрушил хрупкий светлый мир и кучу теорий.        — Потому что испугался. — просто и лаконично. Сейчас нет смысла придумывать сложные конструкции объяснений или оправданий. Да и в горле пересохло. Пак неожиданно поднимает глаза и вперивается ими в стену. Вот это вот всё. Страх, от которого страдал и не спал. Переживания о том, что его родной хён больше не его. Эта тупая боль под левой лопаткой от пострадавшего эгоизма и внезапной пустоты. Куда это всё? В организме снова просыпается чувство опьянения, а сердце останавливается, когда Хосок касается спины влажной ладонью.        — Прости меня. Пожалуйста. За трусость, за то, что выставил и за то, что ничего не объяснил. — Ладонь медленно скользит чуть выше, цепляя кончиками пальцев короткие волосы на затылке. Утопая в колких, слипшихся от пота, прядях некогда красивой причёски. И разворачивает к себе. Мягко, без нажима, одними только ментальными просьбами. У Чимина снова хрустит шея и он удивлённо замирает. Ещё секунда и они смеются. Заливисто, громко и несдержанно, до кашля и боли в животе.        Хосок упирается лбом в лоб Пака и тихо вздыхает. Лучше так. Без лишних слов. Здесь давно было всё понятно. Даже глаза открывать не хочется. По щеке проходится тёрпкий запах алкоголя вперемешку с зубной пастой и он больше не терпит. Больше не боится и не одёргивает себя. Он позволяет к себе привыкнуть. Медленно, секунда за секундой. И теперь, тянется к губам. Их носы неожиданно сталкиваются, мешая прикоснуться и Чим тихо хихикает. Он подсаживается чуть ближе. Так, чтобы было удобнее обнять. Касаться и не тревожить больную ногу. Но всё ещё не смотрит.        Он видел хёна любым: пьяным, грустным, весёлым, плачущим, но не таким. Не таким нежным, трепетным и ласковым. Да, он был ласков, нежен и трепетно относился к Чимину, но не — так. Не так гладил щёки, не так шептал его имя, не так притягивал, чтобы обнять. Раньше, он был совсем другим. Сейчас же, слыша своё имя на повторе, чувствуя легкую дрожь тонких пальцев на коже и ощущая душой ласку, он наконец может поднять глаза. Посмотреть с любовью, отобразить ответ в тёмных хрусталиках и искренне зажмуриться. Если раньше у него была решимость или решимость была у Хосока, то сейчас всё улетучилось. Оба чувствовали себя маленькими школьниками, даже не подозревающими с чего начать — ведь хочется всего и сразу.        Снова лёгкое тёплое дыхание. Запах крепкого кофе. Вот почему он не спал. Ещё более влажные ладони на талии, уже под майкой. Слишком горячие и сухие губы на кончике носа. Покровительственно. Уже более мягкие на щеке. Любяще. И, наконец, на губах. Страстно. Тягуче и немного злостно, одиноко и наполнено. Ещё немного на этой перипетии и язык чувствует тёрпкость. Лавой заливается в рот и растекается по нему, мягко ощупывая линию зубов, нёбо и останавливаясь. На проверку. И не зря. Маленькие пальчики пытливо прощупывают кадык, ключицы и весь торс целиком. Хосок не любит одежду и ходит дома в одних только шортах, на резинке которых, путешествие заканчивается.        Щёки обдаёт огнём. Он совсем забыл про поцелуй. Здесь же тоже много интересного. Он помнит, как хён ругался из-за брекет и как гордился рядом ровненьких зубов. Помнит, как откололся кусочек дальнего зуба, когда они ели леденцы. Вот он. Всё там же. Немного острый, но не ранит, скорее — притягивает. Всё как в фильмах. Слышно чмоканье и скольжение рук под одеждой. А глаза открывать совсем не тянет.        Через полчаса Чимин уже мерно сопит, а Хосок плачет. Тихо так, чтобы не будить и не волновать. Сильно и без возможности остановиться. Он вырыдывает всё то, что терпел и копил. Он целует макушку, лоб и подрагивающие веки. Он обнимает и прижимает к себе чтобы больше никогда не отпускать. Он запоминает всё, чтобы не потерять и не прошляпить. Как все эти шесть лет.