Despacito.. Hoseok, despacito.

В квартире Хосока, после поцелуя:       Внутри бесновался ураган, подносивший маленьких орущих от страха и непонимания Хосочков. Он трепал и рвал их, разносил в разные стороны и сталкивал. Вот понимание, оно пришло позже. Когда в прихожей стало очень пусто, но осталась обувь. Он выгнал Чимина босым? Что было вообще? Где Юнги?! О, точно они же втроём гуляли, а потом зашли чтобы посмотреть кино.        — Хосок? — Юнги вышел из коридора в кухню и застопорился.        Хосок выглядел как человек, которого только что топили, но сжалились и решили принести полотенце. И не вернулись.       Он сидел весь бледный и мокрый, а грудная клетка вздымалась настолько часто, что Юн спокойно написал бы песню под её бит.       — Хосок? — подойдя поближе и приглядевшись, он понял в чём дело. В глазах бедного солнышка плескалось нечто неизведанное.

***

Юнги вышел покурить и…        — Хосок хён. Можно я расскажу тебе один секрет? — Чимин жался к входной двери, стянув кроссовки, но не осмеливаясь зайти, будто боялся чего-то.        — Конечно можно, булочка. Ты чего в прихожей стоишь?        — Я отсюда скажу, ты только подойди чуть-чуть, пожалуйста. — если бы не лето, оправдать излишнюю потливость не вышло бы никак, а вот нервозность. Нервозность к лету не относится, так что, дрожащие руки лучше опустить по швам и прижать покрепче.        — Булочка, — и Хосок пошёл. Прямо в лапки пошёл. — Ты чего? Солнце напекло? Говорил же тебе панамочку наде. — нет, он елейничал далеко не со всеми, но Пак. Как не елейничать с этим пирожочком? Ох, эта страсть к сладкому.       Поцелуй вышел смазанным, слишком быстрым для поцелуя, но достаточно чувственным, для понимания.       Чимин схватился за тонкую майку так крепко, как позволяли все его силы на тот момент. То есть так, что та затрещала. Это была первая дрожь воздуха между телами. Пак был готов прожечь спиной выход наружу и испариться, но отступать поздно. Он коснулся мягким, ещё немного прохладным от мороженого, но уже достаточно горячим, языком губ и быстро чмокнул те. Это миллисекунда, не секунда даже, на осознание. Он сейчас оттолкнёт, или продолжит. Но Хосок просто стоял. Это было вторым звоночком. В этот самый момент в его глазах и начался ураган. Дрожащими руками, он распахнул дверь и просто вытолкнул Чимина наружу без права на возражения. Ещё и хлопнул с удвоенной силой.

***

Перед носом хлопнула дверь. Голова напоминала лампу накаливания: вольфрамовые нити извилин, слишком долго закручивались в спираль и светили этой идеей так ярко, что сейчас, встряхни его кто за плечи — будет отчётливо слышен звук пересыпающейся из стороны в сторону металлической стружки. Тело снова обдало жаром и дрожью. Чимин разлёгся на прохладных ступеньках, зная, что никто не будет соваться сюда без крайней необходимости и не потревожит.       Чон Хосок его прогнал. Хлопнул дверью. Сейчас ещё Юнги узнает. От мысли про Мина у парня конкретно засосало под ложечкой. Он даже повернулся на бок, чтобы было легче дышать. Теперь куда эти шесть лет? Эти пирожки и булочки, знатно прибавляющие веса и не принимающие отказа? Куда танцы, поставленные старшим и искусно исполненные младшим?        — Куда это всё, хён? — самое время для разговора с потолком. Как в старые добрые. Когда Хосок был в отъезде или просто долго не писал и не звонил. Потолок всегда отвечал так, как ему хочется. Потолок говорил:        — Чимин, вставай и пошли поговорим. Пожалуйста. Прости, что я тебя прогнал. Я могу объяснить. — потолок приятно басил, с лёгкой хрипотцой, лишь единожды поднимаясь чуть выше. Голос переливами расплылся по телу, убаюкивая и успокаивая. Шея затекла и он покрутил головой, отображая под коркой обеспокоенное лицо и пустоту на его месте. Ух ты! Как фантазия-то расфантазировалась в последнее время. Голос хёна, его лицо, тело. На повороте, хрящи громко хрустнули. Ровно в тот момент, когда Чимин начал опускать взгляд ниже торса. Позвоночник прострелило лёгкой болью и парень охнул. Они ведь так давно не танцевали, не разминались и не бесились. Ещё тогда, когда Хосок уехал в штаты, Чимин понимал, что всё потеряно. Ещё до объявления его отъезда всё уже было потеряно. Этот выпад был последним и провалился.        — Ноги! Шевелятся-я! — Пак орал. Не кричал, не вскрикнул разочек — он протяжно орал. Не может же галлюцинация так реально шаркать вьетнамками в его сторону и при этом разговаривать, и обильно жестикулировать, и гримасничать?! И. И вообще. Напуганный в полусмерть и дрожащий от резкого озноба, Чимин подорвался и побежал. Наверх. А какая логика у испуганного человека? Правильно — лифт. Снизу-то проходец перекрыт.        — Окстись! — вот это прозвучало уже более осознано и чётко. Двери лифта захлопнулись и унесли парня вниз, позволяя справиться с моральным шоком и переживаниями, накрывшими бедную голову за эти полчаса.

***

       — Это что сейчас было? Ты что сделал?! — Юнги выбежал на крик со стаканом кофе, приятно холодившим руку, но, тут же с ним распрощался. Тот пал смертью храбрых, оставляя на подъездном полу красивое пятно и очень острые осколки, которые, в свою очередь, закрывали путь дальше. Не так громко, но так же раскатисто, как Пак секундами ранее — Юнги выругался. Без тапок не пойдёшь, а удаляющееся шлёпанье босых ног и шлёпок за ними, не может говорить о чём-нибудь хорошем. Оно отбивает чечётку песца.        — Окстись! — громкое эхо, звук закрытия дверей и отправки кабинки лифта. И ещё более бледный Хосок. Не будь стены в подъезде разрисованы и, местами, разбиты — он бы точно стал прекрасным рисунком. Прекрасным, совершенно незаметным, даже не моргающим, хамелеоном, идеально сливающимся с окружающей обстановкой.       Неосторожно. Крайне неосторожно и очень опрометчиво, Чон пошлёпал к квартире не слушая Юнги. Хорошо, что на последнем этаже не было соседей кроме голубей. Да и те получили инфаркт от крика и мата. Как они не улетели от ора Пака — непонятно, но вот, как можно было остаться от раскатов мата от Чон Хосока, вот этого, никто бы не сказал. Птицы, как по команде. Хотя. По, очень даже ясной, людям правда, но команде, взмыли в воздух, ярко переговариваясь и шелестя крыльями.

***

       — Да не шипи ты! Я же брызгал обезболивающим спреем. — Мин Юнги суровая плюха, а не медсестра, которая говорит, что больно не будет. Больно будет, ибо руки на пиано играть привыкли, а не вытаскивать осколки.        — А давай они там останутся? — ненавидящий боль Хосок буквально ревел и ныл, пытаясь отбиться от настырного Юнги и не дать горе-доктору добраться до ран.        — А давай я тебе втащу, ты станешь спокойнее и перестанешь шевелиться на некоторое время?! — ситуация выводит даже камень. Вечно спокойный камень. Сейчас бы ещё философствовать, вынимая уже пятую стекляшку из ноги, а потом и из тапка. Хорошо ещё, что одной ногой наступил, а не обеими.        — Вот отвлекись и расскажи что произошло. — Ой зря. Если он не потеряет сознание от потери крови, которую Мин очень успешно пытается организовать, то от ситуации точно слетит с катушек.        — Я подошел, — слегка заикаясь и вздрагивая начал Хо, — и попросил его со мной поговорить. А он голову выкрутил и как заорёт. — Да, серьёзности «Хён»-у не занимать.        — Я себе уже тоже хочу шею свернуть. — Последний осколок дался тяжело и Юнги, будучи уже мокрым не столько от жары — сколько от усилий, свалился прямо на пол. — Я завтра должен выступать. Там его увижу и передам, хорошо? — сочувствие это очень важно. Особенно, когда ребёночку плохо. «Первые тридцать лет мальчика такие тяжёлые.» — подумалось Юнги.        — И ты уверен, что он придёт после сегодняшнего? — Аккуратно приподнимая больную ногу и перемещая ту на пуфик.        — А куда он от Джуна денется? Тем более, что тот точно будет с мамочкой. А та и послушает, и пригреет и накормит. — иронии Юнги не занимать.        — Я тоже хочу к Джину. — мгновенно ожил парень.        — У тебя на правой ноге очень большое хочу, от которого она аж распухла. Куда тебе? — Сказал, как отрезал: жёстко, чётко и с лёгким сарказмом.        — Ты лучше уточни, — После потерянного вздоха, он продолжил, — мне ему сказать? — эти все разбирательства, действительно как вода. Точат, собаки и точат. Сначала один перепуганный, теперь другой — раненый. Лазарет. Одни больные в жизни. И сам не лучше. Он же тоже к Джину хочет.        — Намекни, может? — не уверенно ответил Хосок, ощупывая икру и морщась.       Что сказать? Что Хосок не ожидал? Правда, но до ужаса банально. Что не был готов? Ну, а кто к такому будет готов? Что тоже, такой же дурак и втрескался ещё при знакомстве, а потом искренне полюбил? Нет, это не Юн, это он сам сказать должен.        — Что поговорить хотел. И всё. Шесть лет же. — Серьёзный человек. Во вьетнамках. Полных осколков.