Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Письмами Не во всех мировых линиях и реальностях люди рядом физически, и с этим ничего нельзя сделать — по большому счету, кроме как приехать на некоторое время, не слишком продолжительное, чтобы за него можно было бы максимально сродниться. Можно узнать, что твои соулмэйты, родственные или даже просто друзья, с которыми было бы идеально комфортно, находятся на расстоянии в неделю на поезде — самое время почувствовать себя котом! И живут они… хорошо, если просто далеко. Пожалуй, Луукфи не мог похвастаться большим кругом знакомств: в силу своей рассеянности, характера и постоянного недовольства (будто где-то под сердцем свернулось клубком странное чувство… что-то не так, чего-то не хватает, и легкие, окутанные паутиной, никак не хотят расправиться, как крылья огромной совы, с человеческий рост и глазами цвета солнечного янтаря) его круг был ограничен всего несколькими людьми — в обоих родных ему реальностях. В силу своей профессии творца он не различал ни реальный мир — физический, осязаемый, колючий, зримый и ароматный, из кофе, воздушного крема эклеров и острой скорлупы орехов, с жгучим светом солнца и резкой синевой осеннего неба, — и мир виртуальный — эмоциональный, логичный и иррациональный, щелкающий нулями и единицами, обладающий своими законами, еще более жесткими, чем законы физики, и податливыми, как пластилин, мир масок, ролей и изменчивости, истинное царство скандинавского бога лжи, обмана и шуток, где трикстер не всегда всего лишь шутник. Ему были родственны оба мира — или же он не принадлежал им обоим? Впрочем, сам Луу об этом редко задумывался. Куда важнее для него были якоря, державшие его в этом мире. Любимое хобби, например. Птицы, огромные, красивые птицы, которые смотрели янтарными глазами, щелкали изогнутыми клювами, обожали орехи и пирожные. Книги — толстые старые тома, почти осыпающиеся в руках, пропитанные историей и пылью так, что от нее начинало щипать в носу, и новенькие, еще пахнущие типографской краской книжки, хрустящие страницами и обжигающие глаза своей девственной белизной. Фотоаппарат и его фотографии — не только «частицы души», украденные или скопированные в образах, снятых с реальных людей, но и видение самого мира Луукфи, частички его собственного призрака, отпечатавшиеся мимолетом — в отображении того, что сам он видел и что показывал потом через фотографии. В собственных рассказах — частях его личного мировоззрения (все-таки он владел гораздо лучше словом печатным, чем фотоаппаратом или тем более кисточкой, карандашами и прочим рисовально-художественным). А еще он любил своих друзей. Той странной любовью, которая позволяет держаться от них на расстоянии многих тысяч километров, не писать и не созваниваться неделями — и все равно считать их близкими и держать для них кусочек сердца, только их, родных, любимых. Среди них было прочно оставлено место для Шурфа, черноволосого растерянного романтика, гонимого ветрами и бурями собственного сердца, неуемного, как январская метель, и улыбчивого, как предрассветное зимнее утро, когда задыхаешься от красоты того, как ломки от мороза солнечные лучи серебром и алмазами расцвечивают снег. В нем нашлось место Тихому Городу — шумному, наивному и влюбленному во всех созданию, в кружевной шали на хрупких плечах, в старинном платье с кружевом и оборками, в вызолоченных до белых прядей волосах которой играло закатное солнце, а в синих глазах оттенка сумеречного неба оставалось то восторженно-романтичное, что многие из них давно успели потерять. Каким-то образом успела заглянуть и отвоевать свой кусочек Кекки — по-лисьему насмешливая, но от этого не менее добродушная, прячущая усмешку за черным пушистым веером, щурящая темные, орехово-шоколадные глаза, и в ее каштановых волосах поселилось обожаемое самим Луукфи кофе, ароматом свежемолотых зерен окружающее девушку в пышном платье насыщенного коньячного цвета. Давным-давно и тайно отвоевал себе кусочек и Гуриг — очаровательный и немного грустный, как эльф, с голосом с легкой мурлыкающей хрипотцой, слегка прикрытыми, будто уставшими, глазами, чем-то похожий на сказочника из древних легенд, окруженный золотистым ореолом легенд и загадок, и на слегка вьющейся копне волос уютно примостилась широкополая шляпа, делая его схожим с большим котом-баюном, а распевчатые стихи — с древним, как само мироздание, бардом. Как и водилось — все они были так далеко, что проще измерить расстояние линейкой и стараться не обращать внимание на масштаб карты, чтобы не было так мучительно обидно, что нельзя сорваться с места в одно мгновение и приехать на чашку чая к дорогим сердцу людям. Стояла середина осени — пора, когда пора есть свежеиспеченное печенье, пить горячий имбирный чай, варить глинтвейн и недоумевать, какого черта же так светло от золотых листьев и пронзительной синевы неба, а воздух словно бы сияет сам, пусть и вопреки всем законам физики, логики и здравого смысла. Холодно, зябко, но пока еще не мокро в слякоть. Луукфи возвращался с работы, и глаза кололо от усталости, ярких цветов и слабого, едва ощутимого нетерпения. Казалось бы, оно должно было пройти еще летом… Так давно, что и не упомнишь точных дат.Да и кому нужны даты? Впрочем, здесь они все были заложниками сроков, планов и причем — даже не своих. Работа — необходимость, с которой приходилось мириться, и на свою Луукфи не жаловался, если честно. Она была хорошей — и любимой, что немаловажно. Впрочем, это лирика и не о том речь должна идти. А речь была об одном малоприметном закутке в высоком доме, почти что под самой крышей которого обитал любитель книг, сов и слов. В этом закутке всегда было очень пыльно, и эти мелкие частицы танцевали в солнечном свете, падающем из узкого окошка под самым потолком, повсюду висела старая паутина, а узкие скрипучие ящики уже давно не закрывались на ключ просто из-за того, что никому не было дела до их содержимого. До счетов, бесплатных газет, рассылок от различных агентств, магазинов и прочего-прочего-прочего. Мало кому и когда в век информационных технологий приходили настоящие письма — кусочки вырванных из тетрадей листов, исписанных убористым почерком, рисунки, весточки из далеких стран и городов. А потому когда к ногам Луу с тихим шелестом опустилось письмо, легкое, тонкое и простое, он не сдержал своего удивления, и даже почти прозрачные веснушки вспыхнули огоньками на лице, словно весной. На конверте не было места от печатей и штампов, а марки закрывали его так, что с трудом можно было различить, что письмо было отправлено еще летом, в самой его середине. Оно шло долго, так долго, что чернила даже слегка выцвели. Уж дома, сняв с шеи рыжий шарф и бросив сумку в дальний угол, Луукфи снова вернулся к письму. Он повертел его в руках, недоумевая, кто мог бы его отправить, и только маленькая лисья мордочка в имени отправителя заставила парня улыбнуться: кто бы стал подписываться бурой лисичкой? Тонкие пальцы подцепили край конверта, аккуратно вскрывая почти по линии заклейки плотную бумагу, и уже вскоре на коленях лежали две открытки. Два кусочка картона, казалось бы, но в них таилось то самое, что заставило его смеяться, тихо, мягко и так, словно бы солнечный свет окутал его с ног до головы пушистым одеялом. В голове сами собой возникли образы — бесценные лица, улыбающиеся- кто украдкой, кто смело, кто только уголками губ, а кто по-лисьи и почти что с чиффьим лукавством. На коленях лежали два кусочка картона — с рисунками, которые принадлежали рукам Шурфа и Гурига. Два кусочка картона — на задних сторонах которых примостились, будто общие фотографии, четыре подписи с пожеланиями, и несложно было представить, что это не только строчки текста, но и люди, которые обнимают друг друга на одной фотографии. В нижнем ряду — каштановые, прямые волосы Кекки спутались с золотистым водопадом Города, и девушки улыбаются, слегка наклонив головки набок друг к другу и подмигивая. А над ними, чуть с боков, словно защищая девушек, стояли Шурф — с теми же, забранными в низкий хвост волосами и ладонью на остром плече Кекки, и рядом — Гуриг — нежели он постригся, что его волосы теперь едва достают до середины шеи? Луукфи смотрел на них, на изящный округлый почерк Гурига, почти лишенный острых углов; на острый и узкий, но не лишенный великолепной грации — леди Кекки; на торопливый, поспешный, живой, словно между вздохами и ударами сердца, — Тихого Города; на то печатный, то старинно-витиеватый, с легкими закруглениями-петлями — Шурфа. И ощущал себя беззастенчиво, до откровенности, до бабочек в животе и звенящих струн в грудной клетке влюбленным и счастливым. За спиной чуть слышно шуршали на ветру из раскрытого окна огромные пестрые совиные крылья.