Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

"Жизнь - иллюзия; на самом деле, мы живем в сердцах друг друга." Морис Дрюон В основе: песня "СЛОТ - Научи"

- Да как... Как ты вообще до этого додумался?! - бледные пальцы с рунами сжали ткань светлого лоохи, светлые до серебра от ярости глаза с неверием и гневом смотрели в выцветшие от возраста с легкими зеленоватыми отблесками. - Джуффин, скажи, за что? - Не было выбора, - казалось, Халли постарел на несколько сотен лет за всего одну встречу, пропала вечная улыбка и лукавинка во взгляде, неуловимая ребячливость внутри. Но и Шурф выглядел не лучше, было впечатление, что Рыбник готов был вырваться на волю, раз боль от потери спустила все эмоции с поводка. - Мне нужен отдых, - устало бросил Лонли-Локли, выходя из зала, и никто не останавливал его. В городе царило оживление. Праздник? Возможно. Но Шурфу казалось, что даже всегда раздражающе яркие плитки мостовой выцвели почти до грязного серого. Невыносимый цвет скуки и тоски пропитал и зелень листвы, придав ей грязный цвет, и лег пылью на людей и город, на небо и землю. Лонли-Локли мог бы поклясться, что ушел на Темную Сторону, если бы не промозгло-жаркий неприятный ветер, пробивавшийся под складки лоохи, заставляя плотнее запахнуться и зябко передернуть плечами... ... Колючий шарф уколол шею своими шерстяными иголками, обжигая, но после тепла Ехо прохлада Петербурга казалась почти что зимним морозом. Непривычно брести по серым тусклым улицам под привычным питерским дождем и слушать стук капель о зонт. Сложно было не шугаться машин после амобилеров, видеть обычную одежду вместо цветных лоохи. Как же все серо по сравнению с Ехо! И все сильнее разгоралась дикая, щемящая душу тоска, коей не было предела. Глухо хлопнула входная дверь, и Макс сполз по стене в прохожей, прикрыв глаза. Как давно он уже не был здесь? Вечность? Ему казалось, что гораздо больше, но комната была такой же, какой он ее оставил, ни пылинки лишней. И она была чужой, из нее ушел один, а пришел совсем иной. Его дом навеки был потерян среди таких знакомо-незнакомых созвездий. И как непривычно видеть Большую Медведицу. Безумно хотелось спать, но получится ли... ... Душная летняя ночь давила на грудь, и Лонли-Локли с раздражением скинул с тела свое покрывало и уставился в темноту потолка. Давила даже пустота, тишина, а боль приправляла одиночество. Казалось, даже дышать сложно без знания, что завтра он не увидит знакомые разноцветные глаза. Шурф встряхнул головой и подошел к шкафчику с зельями... ... На ладонь упали две круглые белые таблетки, и Макс недовольно поморщился, как если бы ему предложили яд. В стакане ледяная вода, усилившая только горечь снотворного. Стоило прикрыть глаза, как в ушах начинал звенеть знакомый прохладно-летний строгий голос, а льдисто-синие глаза с легким укором смотрели откуда-то из темноты, упрекая и вопрошая. Невыносимо было знать, что утро наступит вот так... ... Но оно наступило, и после настойки сонной травы безумно болела голова. После резкой острой моральной боли накатила апатия. Густая темная пелена бесконечного бесчувствия и тоски окутывала с головой, заставляя задыхаться, но шевелиться было выше сил мужчины. Только лишь через час или полчаса привычка взяла верх, и Шурф, покачиваясь из-за затекших мышц, поднялся, осматривая мутным невидящим взглядом пустую комнату. На столе уже стояла чашка камры, принесенная заботливой женой-подругой, не решившейся потревожить покой, и без того беспокойный. Лонли-Локли почти механически взял чашку и отпил глоток... ... Кофе слегка обжег горло, и Макс едва заметно поморщился, в то же время с удовлетворением отмечая, что насильная бодрость начала прогонять невыносимую хандру и тоску. За окном светало, где-то уже начинали стучать молотками соседи, раздражающе отзываясь болью в висках. Тоска чуть слышно урчала свою мелодию под сердцем и скреблась маленькими острыми коготками. Было почти больно. И еще в голове стучала мысль о том, что он должен тому миру за свои самые счастливые годы. И самому дорогому в мире человеку, единственному на все миры. Тоска, которая дает жизнь... Так ведь выразился Джуффин? Как можно помочь выжить целому миру всего с помощью одного человека? В руку сама попросилась ручка, и на разлинеенные листы легли первые строки. Многое, конечно, придется опустить, но тогда тоска усилится, и, быть может, он все же вернется обратно?... ... Сколько прошло времени? Год, два? Лонли-Локли, конечно, вернулся к своим обязанностям, но в нем чувствовалась искусственная механичность, рожденная болью и тоской. И злостью на жертву, принесенную пусть для целого мира и его жизни, но несправедливую для самого мужчины. "Эгоизм, собственничество, " - сказали бы другие, и Шурф не отрицал бы. Он безумно тосковал по Максу в далеком ином мире? Он все еще ощущал их специфическую связь. Когда они ей научились, если все их грехи - в соприкосновении рукавов, мимолетном рукопожатии и спасенных друг другу жизнях? Почему он ощущал его так сильно?... ... Не так сложно научиться чувствовать, а порой это - необходимость, чтобы быть ближе даже вдалеке. Макс смог услышать Шурфа, даже так далеко. И дни его стали отражением дней самого мужчины. И к тоске примешалась нежная теплая осенняя нежность, из-за которой к увядающему времени года проснулась такая же нежная и теплая любовь. У осени и Лонли-Локли было нечто неуловимо-общее, грустная тоска, легшая на красивое лицо подобно паутинке серебряных нитей, парящих в воздухе теплого бабьего лета. Особенная прохладная ласка осени была так родственная его Шурфу... ... И все же в Максе было что-то особенное, осеннее. Была ли это грусть, притаившаяся рядом со странной и теплой серьезностью мудреца, не боявшегося казаться странным и даже слегка глупым. Было ли родство Вершителя с осенью в неизбежности происходящего, в удивительном пожелании? Но в любом случае, какими бы ни были особенности, никто не заберет у них глухой тоски друг по другу и щемящей нежности, а еще надежду. На новую встречу. Им еще столькому надо научиться друг у друга...