Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

И все же я счастлив, что ты есть на свете... (Самое любимое несчастье) Лу был из тех, кто безмолвствует и стоит в стороне, даже находясь в шумной и тесной компании. Эдакий поэт-мечтатель. Большинство его шуток были с целью обратить внимание, не быть в стороне, но, увы, интуиция подсказывала ему, что он все равно был "вне". Макс и Мелифаро стали единственными, с кем Лу хоть ненадолго мог чувствовать себя собой, забыться и жить на полную силу. Просто идти рядом, улыбаться, шутить, вести себя слегка взбалмошно и легко. Юноша и вправду ощущал себя настолько счастливым, что почти не ощущал легкую горечь с примесью обреченности... У Макса была очень красивая улыбка. Легкий прищур глаз редко таил в себе серьезную угрозу. И сам он был прекрасным человеком, светлым до ослепительности. К нему хотелось тянуться и однажды дотянуться. Но - чертова порядочность! - Луукфи не был идиотом, и даже влюбленность не могла слишком уменьшить его удивительную порой проницательность. Любовь, вот что стояло между этими двумя. Мелифаро тоже был замечательным. Веселым, смешливым, улыбчивым парнем. В нем не было совершенства, как и в Максе, но все его неидеальности были так гармоничны, что Лу, может, и хотел бы испытывать неприязнь, но не мог. Чертова порядочность - и неверие. В себя. В происходящее. В собственную возможность счастья... Они ведь всего лишь молодые люди. И вся их компания сейчас лежала у небольшого озера-болотца, чуть подремывая под уже даже жарким весенним солнышком. Луукфи слышал сквозь дрему шепотки и возню со стороны своих друзей и старался ничем себя не выдать. А в груди росла глухая боль и шевелилась ревность. И никто не знал, что ему хотелось просто положить голову на колени Макса и обнять его за талию, рисуя себя тонким прозрачным карандашом невидимыми на свету линиями... Макс тоже ведь не был дураком, и за это Лу вдвойне ценил его. Особенный, даже немного чересчур особенный, и от этого к нему тянуло все сильнее. Естественно, что Макс видел то, что творилось с его другом, и, возможно, поэтому позволял ему то, что, по мнению Лу, не совсем типично для друзей. Легкие прикосновения кончиками пальцев к щекам и носу. Возможность, едва касаясь, скользить пальцами по шее, чувствуя под теплой кожей биение пульса, и мягко щекотать кончиками ногтей ключицы и яремную впадинку... Для Лу это было сродни счастью. Сам же Макс редко позволял себе чуть больше, чем просто ерошить волосы. И все же... Лу был счастлив, считая любовь жестоким несчастьем, которое является наказанием. Его самое любимое несчастье шло рядом, смеясь и улыбаясь, пока Мелифаро, шутливо морщась и скрывая за веселостью боль от растертых ног, едва заметно прихрамывая и поглядывая иногда на часы, как Белый Кролик. И в такие минуты, ощущая ладонь Макса, такую живую и обжигающе горячую, прижатую к его собственной ладони, и переплетенные пальцы, тонкие и мягкие, Луукфи почти что готов был выпить за день всех влюбленных, а не за день психически больных, хоть, по-хорошему, не видел между ними особенной разницы. И только наедине с собой, в пустой комнате, вспоминая тепло любимого человека, парень думал о том, что не стоит погружаться в иллюзии и просить небо о слишком многом. Ему следует просто быть счастливым, что судьба свела его с Максом и что он есть на свете. А боль... однажды пройдет... И на полке останется бумажный журавлик из рекламного проспекта, сложенный Максом по дороге...