Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Эдак драбблик на разогрев Жизнь порой заканчивается резко и неожиданно, словно в один момент из легких выбивают воздух. И можно только сидеть и смотреть в темноту ночи, которая так неумолимо накатывает, подобно валу, сбивая с ног, забиваясь в легкие и душу непроглядной чернотой. На полу холодно, стена холодит спину, по босым ногам бежит холодок. Едкий дым сигареты - не первой и не последней на сегодня - серым туманом взвивается к потолку и исчезает, растворяясь в сквозняке приоткрытой форточки. Легкие домашние штаны - обычно светлые, а теперь похожие в этой темноте на ледяные оковы, - не спасали от прохлады, да и легкая футболка светлого серого цвета не давала тепла, лишь еще сильнее усугубляла риск подхватить простуду, а то и того хуже. Глаза юноши безразлично смотрели, как на все светлеющем небе плывут все еще черные облака. сколько прошло времени? Сколько? Было ли это давно - или же пару часов назад? Моральная смерть и опустошенность, и даже муза осталась где-то размазанным по стенам чужой черствости пятном. Нет сил... Батарейки на нуле - и снова тяжело дышать, тяжело жить... да кому это надо? Но надо было вставать. Когда солнце золотыми струнами натянуло лучи по комнате, юноша встал, пошатываясь, и отправился в душ. Сколько времени прошло? Он не знал. И не хотел знать. Он закончил свой путь в тот момент, когда захлопнулась дверь за его любимым человеком, забравшим со своей цветастой одеждой все краски этого мира. Словно жизнь остановилась, словно он забрал с собой рассвет, превратив его жизнь в бесконечный ад. Сколько людей уже приходило к нему, пыталось добраться до него, вытащить из этого кошмара? А в доме каждая вещь о нем напоминает, словно сейчас вот дверь откроется снова, а он зайдет, отряхивая с цветастого бирюзового плаща листья. И хочется сорваться и дотянуться до него, хоть в небо, хоть в пропасть, и плевать на эту глупую непонятную гордость, на холодность стены между его душой и всем миром, на ледяные оковы его собственного разума. И бьют по спине холодные и даже в чем-то мерзкие струи воды, похожие на остывший чай, уже поддернутый странной неприятной пленочкой коричневого цвета. Сколько уже этому чаю? Он не знал. Просто в какой-то момент все ушло. Луукфи сидел позади него, не решаясь подойти и лишь вертя в руках чашку с заново сделанным им самим чаем, разрушая ледяную пустоту и тишину своим невесомым книжным присутствием. Как сказочный персонаж, который так полюбился и всегда с тобой, невесомо поддерживая и сопереживая, проживая с тобой в детстве все свои невзгоды и страхи, живя рядом и развиваясь рядом с каждым новым вдохом и шагом. Ненавязчивый, тихий... Стоя у окна и чувствуя, как по спине с длинных черных волос стекают капли воды, вызывая неприятную дрожь вдоль позвоночника, Шурф, абсолютно неожиданно даже для самого себя, глубоко вдохнул морозный осенний воздух, в котором уже разлился запах инея и той особенной пронзительной ледяной свежести, что бывает только утром перед зимой. Дух зимы, заставляющий все живое замереть в безмолвном ожидании и тишине, похожей на полудрему, в какой все это время находился и сам Шурф, кутаясь в стену и отгораживаясь от боли внешнего мира. Но проблема иллюзорных миров в том, что однажды все равно придется проснуться. Это может быть как приятное пробуждение, так и погружение в новый кошмар, но теперь уже реальный и неумолимый. И в какой-то момент ... просто отпустило. С первой снежинкой, упавшей на нос почти неожиданно, с первым глубоким вдохом. С внезапно взвившейся белым вихрем метелью, кинувшей пригоршню снега в лицо. И первым хриплым тихим смешком, настолько похожим на истеричный, что Луукфи кинулся к Шурфу, хватая за плечи своими тонкими руками так, что, казалось, на коже под футболкой должны бы остаться синяки. Но Шурф лишь покачал головой, отступая от окна и убирая руки друга с плеч, безмолвно благодаря. Черные и все еще мокрые волосы подвязаны лентой в непонятный беспорядок, и лишь две черные прядки спадают по бокам еще сильнее похудевшего лица. Но в светлых, словно выцветших от присутствия целительного снега рядом, очищенных от сего лишнего, серо-голубых глазах уже виден огонек того неповторимого упрямства, помогавшего жить дальше, чего-то настолько неуловимого и неповторимого, что это мгновенно очаровывало всех, несмотря на стену отчуждения, выстроенную этим человеком вокруг себя. И Лу лишь улыбнулся в ответ, видя, что друг широкими шагами на негнущихся никогда ногах - ох уж странная манера ходьбы! - отправился в свою мастерскую, к краскам и холсту с неоконченным снежным лесом, ждавшим его с начала этой грустной жестокой осени. Все будет хорошо. Пришла пора и его цветному урагану присыпаться белым снегом, чтобы начать все с нуля. И жить дальше. А уж он, Луукфи, не допустит, чтобы этот кошмар повторялся...