Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Когда в руках фотоаппарат - это счастье, которое доступно только тому, кто и в самом деле любит фотографировать. Макс был из таких. В его ноутбуке хранилась целая куча фотографий. Каждая была особенной, и перед взором Макса оживали те события, которые он фиксировал на свой фотоаппарат. Словить художника за работой так, чтобы он вышел творцом, а не согбенным под тяжестью дум, - это редкость. Макс любил фотографии Луукфи за работой. Светловолосый юноша с голубыми глазами, в которых буквально сияет огонь, а кроткая красивая улыбка освещает лицо. Он сидит перед мольбертом с занесенной кистью, которая едва заметно касается холста, оставляя идеальные мазки на будущем рисунке. Светлые джинсы и рубашка с коротким рукавом уже заляпаны цветными каплями, на курносом носу остался мазок лиловой краски, а кончик челки, казалось, был и сам кисточкой - с зеленой краской. И в этих голубых глазах столько любви и нежности к своему детищу, что на мгновение Макс завидовал этой картине. Беловолосый мужчина за шахматами и его оппонент с высоким хвостом пшеничных волос. С тех пор, как Лойсо вернулся в город, Джуффин каждый вечер приглашал его сыграть партейку и выпить по чашке травяного чая. И пусть Лойсо пил только кофе, а Халли часто дымил своей трубкой, но они выглядели настолько органично и умиротворенно рядом, что и не верилось, что эти двое - давние враги. Почему они враждовали - Макс не знал, но этот умиротворенный уют на фотографии делал давних врагов друзьями. особенно ему нравились красноватые блики заката на золоте волос Пондохвы и мягкий отблеск солнечного цвета в выцветших серых глазах старого наставника, когда увлеченный оппонент наклонился над доской, касаясь в задумчивости и азарте длинными тонкими пальцами губ. Цветной водоворот на фотографиях принадлежал только одному человеку - Мелифаро. Неизменный скейт под мышкой, аляповатые цвета одежды, ярко-зеленые штаны, небесно-голубая яркая пайта и оранжевая кепка в сочетании с красными кедами. Он вечно куда-то стремится, и Максу удалось передать эту вдохновенную устремленность непойми куда. Он смотрит куда-то чуть в сторону, щуря зеленые искрящиеся глаза, и ворох черных волос на голове сейчас не сдерживаем любимой кепкой, только оранжевая полоса слегка откидывает назад непослушные отросшие волосы. Мел никак не хотел их стричь. Нежность прекрасной фиалки - так можно было описать красавицу Меламори, всегда представавшую на фотографиях Макса нежным цветком, королевной из снов, идущей по дороге сна Хелависы. Летящие ткани, окутывавшие хрупкую фигурку, раздуваемые ветром, нежный свет в глубине красивых фиалковых глаз - и ни капли обработки. Меламори всегда была прекрасна и совершенна, и каштановая копна волос слегка добавляла земного прекрасной колдунье, сотканной из тумана и загадок. Но больше всего Макс любил холодные белоснежные фотографии, где изящный черноволосый юноша склонился над книгой, прикрыв льдисто-синие глаза полукружьем черных длинных ресниц. Мягкий свет ночника золотит страницы и длинные пальцы, а холодноватый свет осеннего солнца играл бликами на хвосте гладких и немного блестящих волос. Белоснежная, всегда отглаженная рубашка, и казалось, Макс до сих пор чувствует запах снега, который всегда исходил от мягкой ткани. Голубоватые хлопковые штаны и пушистый рыжий кот на них, приоткрывший лукавые желтые глаза и глядящий прямо в объектив, словно издеваясь над молодым фотографом. Умиротворение и чистота, на которые хотелось смотреть вечно. И в какой-то мере Максу жалко, что он не может распечатать собственные мысли в виде фотографий. Ведь никто не сможет снять те кадры, которые посвящены только Максу. Когда хрусталь белоснежного образа распадается в пламя и пепел, и тонкие красивые губы обжигают не льдом, а огнем. Когда идеально отглаженная рубашка мнется под напором рук самого Макса, старающегося тщетно схватить губами загустевший от жара воздух. Когда на бледной красивой коже играет лунный свет, еще влажной от остывающего пожара, а черные волосы рассыпаются по подушке ночным мраком. Ни одна камера не смогла бы передать трепет тонких красивых пальцев, касающихся царапин на спине Макса, оставленных по неосторожности. Ничто не могло бы отразить тепло и безмолвную благодарность, разлившиеся где-то в глубине расширенных на всю радужку зрачков. Это слишком личное. Слишком интимное. Многое не могла словить камера своим объективом, и Макс был счастлив, что такого Шурфа видел только он. Ну, а память... на нее фотограф не жаловался никогда.