Волчица

      Накрывала себя своим телом, дышала намокшим дымом погребального костра, засыпала под разгоравшимся ливнем. Оторопь продиралась сквозь рваные раны и убаюкивала, заледеневшим хлыстом била дрожь по натянутой коже: бум! бум! бум! Тень покидала саднящие кости, стремглав пускаясь по ветрам-муссонам, и заходилась громогласным молчанием пыль призрачных мистралей. В том месте, где сливаются воедино две реки, нет тому места, что называют преданностью или предательством. бам! бам! бам! В том месте, где сливаются воедино море и небо. Пела песню по себе, отчаянно захлёбываясь солью вечноблагословенного косохлёста.       Когда молодая волчица умерла, так и не разродившись, пронеслась по миру промозглость — пассатами; концом крыла цепляя верхушки молодых тысячелетних сосен.       И таял снег, и что-то бесконечно большое, бесконечно сильное подходило к горлу огромным комом, и перехватывало дыхание в каждый из множества мигов, и бились тонкие лапы о грудную клетку, и ломались рёбра, и на загривке дыбом вставала шерсть. И кто-то тихим и глупым шлепком упал. Время текло быстро, волны памяти уносились в момент, и оставались только — хамсины да сармы.       Восходило солнце, растворяя плевки из в кровь разодранной глотки. Прибивались юными фёнами к берегу мысли и взгляды; всходили новорождённые веры, — прорастали сквозь распоротые животы, влетали бризами сквозь распахнутые настежь глаза.       Ладошка по ладошке стукнула и не отпрянула; веко на веко рухнуло и не шарахнулось; земля к земле прижалась, так и осталась.       Побегут по полям босые следы, побегут по рекам тельца; запоют по-животному суховеи, запоют в забытье пропащие души, да завоют волчата откуда-то издалека. В том месте, где сливаются воедино две дороги, так легко перепутать предательство и преданность. В то время, где земля переходит в пламя, заставляя исчезнуть ночные кошмары, так легко вдруг понять, что нет ничего, кроме высеченных на камне слов под пристальным взором мироздания.