Игра незнающих

Изуку бежал совсем не от Тодороки, а от его чувств, которые так и оставались безответными, как бы сильно тот не пытался что-либо исправить — просто не выходило, так бывает. Изуку не может поменять свои чувства, не может сказать человеку, которого видит только как друга, «я люблю тебя» — именно поэтому он глупо улыбался, нервно хихикал и не знал, какие правильные слова нужно подобрать, чтобы Тодороки не так сильно переживал. Но… в итоге все выгорело. В прямом смысле. Тодороки спалил до тла свои чувства, прекратил с кем-либо общаться, включая родную мать, общение с которой наладилось совсем недавно — углубился в себя, позабыв почти про всех. Он просто превратился в ходячую ледышку: без чувств, с нулевой мимикой на лице и злобой, жрущей его изнутри без остатка. Он часто прикасался ладонью к груди, там, где находится его сердце, и говорил, что ничего не чувствует: никакого стука, ничего внутри себя, как будто под кожей и костями вместо всех его органов и невидимых бабочек, порхающих в животе, находится только серо-черный пепел из изживших себя чувств. Он ощущал, как шагает над мнимой пропастью, совсем не боясь упасть в темноту. И наступило то, чего Мидория боялся больше всего на свете — Шото упал: упал с улыбкой и громким смехом, звенящим в ушах почти что до крови в эту самую темноту, злобу, с которой пытался как-то справиться, но в итоге стал заодно. Иронично, не правда ли? Изуку видел его падение, его истерику, в которой он забыл о самоконтроле — это было ужасно. Он не мог заставить Мидорию полюбить себя, но мог заставить почувствовать страх и подчиниться ему — тогда бы Изуку стал бы его персональным львенком, прыгающим боязливо, но с отчаянием через огненное кольцо. Тодороки забавляли мысли о том, что Изуку, несмотря на все, может полюбить его через страх, через пытки, причиненные ему, ведь нет вещи забавней, чем любовь жертвы к своему мучителю. Он мечтал о такой любви, и вовсе не было важно, как сильно он падает в тьму, когда его мысли подвергаются таким печальным исходам: он держал радостный крик в глотке, избивая Изуку, а его внутренний голос разрывался от удовольствия. — Полюби же меня! Давай! Он хотел так сказать, но не говорил, пряча отвратительное эго глубоко внутри себя, той пропасти, в которую упал, на деле оставаясь невозмутимым, и то, о чем говорило выражение на его лице, было вовсе не радостью, плещущейся на сердце, а пустотой, которая возникла после самовозгорания его разума, преданного самим собой. Усмешку на лице Тодороки непривычно видеть, страшно — поэтому сердце гулко бьется в груди, а тело двигается само собой, не подчиняясь воле. Изуку устал бежать, горло нещадно жжет от недостатка кислорода в легких, но он бьет себя несколько раз по груди, глубоко вдыхает, не выдыхая, и бежит вперед, нелепо спотыкаясь об собственные ноги. Тодороки смеется над ним, идет медленно, не спеша, словно зная, что торопиться совсем не нужно, ведь впереди Мидорию ждет только тупик. Изуку отчаянно смотрит на стену, возникшую на пути, и ему совсем не хочется поворачиваться. Он сходит с ума от страха — Тодороки уже сошел с ума от наслаждения. Шото говорит «Это конец, Изуку», улыбаясь, заносит руку над дрожащим, упавшим на пол, Мидорией, не забывая об огненной причуде: всю его ладонь покрывает ярко-оранжевый огонь и он будто застывает в нескольких сантиметрах от лица Изуку. Тот громко кричит, когда огонь начинает опалять кожу. Шото еще больше улыбается, другой рукой касается шрама на своем лице, нежно гладя его. — Мы будем похожи. Это ведь так здорово, да? Теперь уже Изуку стоит, качается из стороны в сторону над черной пропастью.