Игра незнающих

      Тодороки носит зеленую серьгу в правом ухе, с извращенным наслаждением вспоминает, как пробивал мочку толи ржавой скрепкой, толи гвоздем, взятым с отцовской полки из ящика с инструментами. Смотреть на отражение в осколках, зеркалах, всех отражающих поверхностях, стало противной привычкой. Он совсем не любуется собой, не ищет недостатков в идеальной, по мнению других, внешности — смотрит завороженно, всегда теребит мочку, почесывая, и усмехается. «На месте», — тихо говорит он, пока другие люди обходят его стороной. У него огромный шрам наполовину лица, пронзающий взгляд, вечно холодное тело и иногда страшная улыбка: он любит драться, стесать костяшки в кровь, смотреть на людей, покалеченных им, но еще больше он любит наблюдать за матерью через небольшую щелочку в двери; запертая в полу пустой комнате, вечно сидящая на деревянном хлипком стуле и смотрящая в окно, кажется такой грациозной, красивой, излишне спокойной, но стоит ей почувствовать присутствие Шото за дверью, как гнев искажает её безупречное лицо — она будто перестает быть человеком — что-то меняется, так явно и устрашающе, что сердце ускользает в пятки. Тодороки знает, что в её комнате стоит пустая белая ваза, что следы на полу и на стенах от её ногтей, что крики, раздающиеся изредка по ночам, ничто иное, как просьба о помощи. «Но как же я помогу тебе, если ты так ненавидишь меня?».             Тодороки носит черный чокер на шее, чаще всего одевает красную толстовку — его вид вполне обычный, выходя на улицу, не забывает прятать руки в карманы и улыбаться, словно он самый обычный подросток, живущий непримечательной жизнью. Но стоит кому-то обратить внимание на его шрам, хоть словом заикнуться, как он, прекращая притворяться, накидывается, словно дикий зверь. Таким его воспитал отец — всегда растил, как волчонка, лишенного свободы и запертого в клетке. «Идеальные оценки — идеальное будущее. Множество побед — путь к успеху». Ничего больше его не интересовало и будет ложью сказать, что не это послужило одним из поводов к полному безумию, спрятанным под маской отличника и пай-мальчика в школе. Улицы — его территория — этого не знают разве что новички. «Увидите красную толстовку — бегите!». Тодороки привык, что перед ним кланяются те, кто был унижен им, побежден, привык, что никто и слова не может сказать в его сторону, а если такие безумцы и находятся, то он быстро ставит их на место. «Идеальные оценки — идеальное будущее. Множество побед — путь к успеху, но о драках и слова не было сказано, ведь так, отец?».       Изуку носит черный чокер не потому, что считает это красивым или модным — просто носит, и этим все сказано. В левом ухе красная серьга, половина ногтей на руках сломана и выдрана, большое количество шрамов украшают руки и ноги — тянутся длинными и короткими полосками, иногда перекрытые темно-синими и зеленными синяками. Мать плачет, отца и подавно не видно, Изуку только и слышит от всех: «Был таким хорошим, а потом что-то случилось и он стал таким…». Неужели он так сильно изменился, что его и за человека теперь не считают? Разве не был он таким жестоким с самого начала, или миловидное лицо, маленький рост сыграли свою роль в небольшом обмане? Мидория не любит драться, но любит наблюдать, черкать в тетради о том и сяком, не забывая делать маленькие зарисовки. Видя, как кто-то мучается, слезно просит о помощи, протягивая в надежде руку, отмахивается, говорит «ты сам виноват, что такой слабый» и продолжает писать дальше, углубившись в тяжелые мысли. Многие, кто хоть раз видели его, говорят, что он — самый жестокий человек: нет ничего хуже безразличия — даже насилие не будет стоять наравне. Являлось ли безразличие Изуку причиной, по которой Шото влюбился него? Шото и сам не знает. Всего лишь раз он увидел, как Мидория, парень, на которого посмотришь и не сможешь сказать ничего плохого, ударил избитого беднягу, проклиная все на свете, как понял, что сердце его трепещет. Именно это он искал в этой выгребной яме — иначе город не назовешь. Вот он, лучик света среди всего этого дерьма.       Изуку любит смотреть, как Шото избивает. Тодороки любит смотреть, как Мидория наблюдает. Удары его молниеносны, в них вложено силы по максимум и потому, даже получив один удар, невозможно встать на ноги. Тодороки тихо смеется, заносит ногу и ударяет по животу. Сгусток крови вылетает изо рта незнакомца, лежащего на асфальте. Изуку закрывает тетрадь, кладет её на бетонную поверхность. «Почему ты так долго?» — спрашивает он Тодороки, обнимая его со спины. «Я просто хотел, чтобы он помучился. Все-таки, он обозвал тебя мудилой и даже попытался ударить». Изуку посмотрел на парня, чьи волосы испачкались в его собственной крови, в мясо превратилось лицо, а одежда, явно дорогая, оказалась разорванной на клочья. «Я сам добью его». Изуку подбирает камень, небольшой, но достаточно тяжелый. Он, улыбаясь, смотрит на Шото, с внимательностью наблюдающего за его действиями, а потом ударяет бесчисленное количество раз камнем по лицу, животу и ногам, слушая тихие хрипы и хрусты сломанных костей.       Насилие является для них ментальной пищей, воздухом, которым они живут — является тем, что для них иногда важнее чувств. Не знающие, как поступить дальше, идут по темной тропе вместе, невзирая на то, как сильно портятся сущности и как необоснованная ненависть к миру поглощает их сердца.