Вернуть отправителю

— Рейчел?! Ох ты ж блять… — Нейтан поочередно давится своей дрянью, смесью дерьмового кофе и молочного коктейля, оттирает рот алой салфеткой (господи, Прескотты и фурнитуру в забегаловках подбирают, чтобы с нарядом сочеталась что ли?) и цедит привычное: — Колфилд, — будто, кубик льда на языке катает. Макс неловко поводит плечами, мол, вот я вся, как есть. То ли на заклание пришедшая, то ли на шоу по укрощению редкого представителя семейства мудаческих. То ли и вовсе, собравшаяся устроить спиритический сеанс, обрядившись в панковские шмотки главной Лоры Палмер местного разлива. Правда, это невольное сравнение тут же отдаётся снопом мурашек по шее и привкусом вины под языком. А ещё странной мыслью, что Хлоя бы отсылку не выкупила (а значит — не оскорбилась бы и не загрузилась), а вот Нейтан — выкупил бы наверняка. Присесть после не самого его добродушного приветствия напротив, оставив между только не самую безопасную дистанцию длиной в стол — поистине, смертельный номер. Ну, раз никто ни на кого пока пистолет не наставил, можно считать, что у Нейтана хороший день. Его психолог наверняка бы погладил по голове за такое примерное поведение, дал бы терапевтическую конфету с полки и сел лет на десять за домогательство к пациенту. Помогать Прескотту — себе дороже. Рассчитывать же на его помощь… Что ж, Макс уже порядком времени не в ладах с собственной головой. Что ей ещё один поехавший? — У тебя фуд-фетиш что ли, Колфилд? Учти, люди в интернете платят неплохие деньги за то, чтоб посмотреть, как кто-то что-то себе в рот засовывает. — Про мок-бэнг слышала, — сообщает Макс, пытаясь в голос добавить хоть немного того холода, что дымкой жидкого азота изо рта собеседника сочится. — Но ты на милую корейскую девочку не тянешь, да и камер я тут не вижу. Не лучшая ответка в мире, но на четыре с минусом потянет. Макс думает, что если со временем немного поторговаться, то минус легко превратиться в плюс — но решает, что овчинка не стоит выделки. А Нейтан закатывает глаза, самым банальным образом. — Пиздец ты скучная, Колфилд. Шутку про порнушку под дулом пистолета не выдашь даже. Макс нервно сглатывает, поспешно себе напоминая, что этот Нейтан знать не знает, что она его видела в туалете с пушкой, которой он явно не низкосортный юмор собирался в других пробуждать. Для протокола: этого Нейтана она там и не видела, но… А, сраные временные ветки. У неё вроде лань должна быть тотемным животным, а не какая-нибудь сойка-временщица, чтоб по этим веткам так скакать. Успокоиться и собраться с духом ей не дают. Глотательный рефлекс Макс вовсе отказывает, когда Нейтан через столешницу к ней тянется и за шнур на шее легонько дёргает, будто на свою сторону приглашая. — И говоря о камерах — я-то думал, что вся хипстота сплошь умники. — Эй, я же на него не снимаю сейчас, — огрызается в ответ, быстро возвращая власть над своим полароидным сокровищем. — Твоё счастье, — с ленивой (и от того не очень-то пугающей) угрозой кивает Нейтан. Настаёт очередь Макс закатывать глаза. А Прескотт, ей кажется, издаёт что-то вроде негромкого смешка, чего быть в реальности, конечно, не может. Надо быть осторожнее с закатыванием глаз — видимо, это действие способно слуховые нервы защемить. А еще ей не страшно, вообще ни капли не страшно, только хочется посоветовать не злоупотреблять так кофеином и сахаром — они плохо с таблетками Нейтана сочетаются. Которые он, в этой реальности и не пьет, скорее всего. И Макс до этого дела быть не должно. Но, полюбуйтесь, хорошая девочка Максин-Макс, сортирует мусор, экономит воду, спасает птичек, бывших лучших подруг и психопатов «в-другом-мире-мы-были-бы-близки». Одно ее имя колокольчиком в горле бьется, другое — дверным звонком звучит, коротким тревожным сигналом. Нейтану не нужны колокольчики-звонки, он мог бы дверь с ноги вынести, но вместе этого сбивает себе костяшки о непробиваемое «Колфилд». Макс хочет его за руки схватить: привет, это Мэд Макс, проверка связи между тобой и другим Прескоттом. Моим. И что-то есть, наверное, сейчас в ее глазах, дробящих солнце, время и чужое отражение на сотни кадров-осколков, от чего Нейтан себя уязвимым чувствует; яд у него на языке не оружие больше, а последняя цианидовая пилюля для того, кому терять нечего. — Так чего тебе, Колфилд? Или просто пришла стремный косплей продемонстрировать? — у него усталость в голосе, как после ночи кошмаров, когда руки дрожат, вцепившись в кофейную чашку, но реальность отрезвила уже достаточно, чтоб не мерещилось ничего по темным углам. Макс не знает, какие кошмары у этого Нейтана, и не нужно ей вникать, не нужно. — Я хотела узнать кое-что… — выдыхает она, кляня себя за эту мягкость, граничащую с «мне жаль». В конце концов, в ее силах вырезать грядущую беседу из жизни Нейтана. Жаль из своей, по-франкенштейновски из кусков сшитой, ничего не вырежешь. — Ах точно. Девочка пришла стребовать долг за свое молчание? Человек должен тебе… одну беседу, пожалуй — за то, что не сдала человека ректору. И у Макс в голове слайды полупрозрачные, накладывающиеся на настоящие ее воспоминания — как Прескотт, король Блэквелла в венке из табачного дыма и бомбере цвета пурпура, протягивает ей глянцевую таблетку, проверяя на пригодность, на принадлежность к своей касте. Та Макс отвергает дар, как самая умная и правильная героиня из сказки, но почему-то молчит о самой истории, чтобы потом тревожить себя неслучившимся искушением, желанием, на секунду в мозгу вспыхнувшем, разделить с этим Красным Королем толику его безумия. Нейтан перед ней ссылается на «Игры престолов» и усмехается, будто говоря «один раз живем». Вот только Макс-то знает, что ни черта не один. — Расскажи мне о Рейчел. Расскажи о той, чье лицо из каждого угла на нас смотрит, следит, что оставила за собой — без себя. Расскажи, была ли она вождем или просто самой красивой в этом стаде. Расскажи, утащил ли ее злой волк в леса Аркадии Бэй, увел пастырь-незнакомец или просто поманили пастбища зеленее и чище. Макс готова любого за руку схватить и нырнуть в любую из фотографий, как в черно-белое окно в ту (единственную) реальность, до которой ей не добраться. А Нейтан смотрит так, будто и так там одной ногой застрял. — Рейчел… лев в овечьей шкуре. — Ты хотел сказать «волк»? — глупо переспрашивает Макс и получает еще одну усмешку в качестве сомнительной награды. Хочется схватить Прескотта «почему-ты-такой-придурок-в-любом-из-миров» за грудки и встряхнуть, как следует. Мол, мы тут все на заклание вот-вот отправимся, нас отдадут богам моря и штормов, а портреты Рейчел нитями все пронзают, из мира в мир встречают. С овечки собрали волшебную пряжу, но клубок не ариадновым вышел совсем. Он их всех оплел, друг с другом связал, мечта шибариста, а не жизнь. А Нейтан смотрит, будто уже на жертвенном алтаре лежит, и горлом вместо крови издевки идут. — Рейчел себя считала королевой этой дыры, и была ей, что важнее. Что еще ты хочешь знать, Нэнси Дрю хренова? Она хочет, чтобы могла его помощи просить в этом чертовом, во времени размазанном расследовании. Чтобы могла пощечину Нейтану отвесить за все, ублюдком его назвать и не чувствовать вину перед собой — и перед другой собой. Первое и так почти происходит, а второе… Отмотай время с десяток раз, Макс, чтобы у тебя только рука горела, а на бледном лице Прескотта ни следа не осталось. Макс-Максин, хорошая девочка и скрытая садистка, очень приятно. — Все только и поют, о том, какой чудесной-невероятной Рейчел была. Думала, хоть у чертового Нейтана Прескотта найдется свое мнение на ее счет, — щурится она, маленькая злая Макс, решившая за злостью лесть спрятать, крючок в наживке. Нейтан ту выплевывает, не обращая внимания, что крючок его задеть все-таки успевает, небо оцарапав до крови. Дайте ему отпить сейчас от молочного коктейля цвета вспененных облаков — и тот порозовеет не от клубничного соуса вовсе. Зажмуриться как жест непозволительной роскоши, демонстрация неразрешенной никому из них слабости, и Макс смотрит, смотрит на Нейтана, глаза закрывшего, уставшего, будто миллион лет не спал. Может, и у него своя временная петля вокруг шеи затянута. — Зря стараешься, из тебя хуевый клон выходит, Колфилд, — слишком хриплый после непозволительно затянувшейся паузы, что расхохотаться до слез (конечно же до них, как иначе) хочется в лицо. Что же ты тогда вздрагиваешь, Нейтан, что же глаза покрасневшие бегают, как будто призраки из застенок твоей костяной тюрьмы путь наружу умудряются проскрести? — Копия копии тогда уж, — она усмехается невесело, видя в его взгляде проблеск понимания, сдвигает колесо эмоций хоть немного в сторону нормальности, хотя и выходит — так себе. Скажи спасибо, Нейтан, что не выкрасила волосы в голубой, не отрастила волосы по поясницу, не вставила перо трофейное в ухо или ожерелье из гильз на шею не нацепила. Скажи спасибо, что не слишком постаралась влезть в шкуры мертвых — жертвенных — девочек, хотя бы одну из которых ты (или другой ты… это не так уж важно, больше нет) на алтаре помогал вскрывать, на божественное откровение надеясь. А в итоге у них одежда с чужого плеча, руки в крови, да пиздец полнейший вместо психики. — Ты же знаешь первое правило бойцовского клуба… — Нейтан нарочито хищно ухмыляется, показушник, который тремор бледных рук скрыть не может или уже не особо хочет. А Макс кричать хочется, вот же он, тот, с которым одни и те же фильмы до середины ночи смотрели, цитатками обмениваясь, нормальным людям непонятными, с ним же они собственный мирок выстраивали вне всяких клубов и объединений, без пропусков и дресскодов, без чувства воронки, над головами сомкнувшейся. Вот только ее Нейтан внутрь изломанный был аккуратно, все острые углы спрятаны, сдержанной болью зацементировано спокойствие. Тот знал, что нет у него права сорваться, не давал себе поводов, позволял ей рядом быть, трещины в скорлупе залатывать раз за разом, за руки ее держал с нежностью и благодарностью. Этот скорее всем вокруг кости переломает, наизнанку вывернет, лишь бы не страдать в одиночестве, лишь бы покривляться еще напоследок, лоскутами души еще покривить. У Макс к нему разве что жалость иррациональная, и все же, все же… Не может она в себя окончательно надежду убить, что если нужное слово найти, код подобрать — отыщет в этой истрескавшейся скорлупе того самого мальчишку, которого тут и не существовало никогда. Наверное, у нее на лице написано что-то эдакое — послание из другой реальности или что она попросту дура — но у Нейтана взгляд лихорадочно бегать перестает, будто чудовища под красным бомбером утихомириваются ненадолго. Макс голову на бок склоняет, ее попросить тянет: расскажи, что ты знаешь на самом деле, что слышишь в чужом шепотке, пении китов растворенное, больше, чем понять успеваешь — больше, чем хотел бы понимать. Мальчик — дурной вестник, и она не пророчица ни разу, но практически видит, как ему по всем законам голову сносят, а она снова и снова смотрит на это и исправить не может. Ее порочный пророк матом кроет всех богов, но ничего остановить уже не может, и ритуальный кинжал из руки выпустить тоже. — Нет больше никакого клуба, Прескотт. И на взрывы нам тоже полюбоваться не дадут. — Ты мне угрожать вздумала? — он с недоверием и почти что восхищением смотрит, мол, надо же, как поет храбрая пичужка, пока шейку не свернули. — Ага. Если мне не поможешь — воспользуюсь своими суперсилами и запру тебя во временной петле твоего самого хренового воспоминания. — У тебя будет охуительно богатый выбор, Колфилд, — устало отшучивается он, даже злиться перестает, будто бы. — Пошли из этой помойки, раз уж тебе нестерпимо хочется поболтать. Он за рукав ее хватает решительно и не особенно-то грубо даже — по шкале Нейтана, разумеется — но Макс столбом застывает и сдвинуть ее, хрупкую и легкую, отчего-то ни на миллиметр не выходит. Она боится не за себя, ее если что снова временной поток утянет, защитит или утопит, но в чужие руки не отдаст. Но все равно страшно, страшно, что непоправимое случится, упрется осколками-шипами поперек ее спиралей — назад не отмотаешь. Как Рейчел не просто мертва — краеугольным камнем легла жертвенно в основании Аркадии Бэй — Убьешь и закопаешь на свалке? — Нейтан нервно усмехается в ответ на ее не-шутку, но лицо у него другое делается, понимающее. Ему бы оттолкнуть ее, запугать, да хоть и правда в ту же сестринскую могилу, где другие девочки, безмолвные модели, засвеченные пленки, лежат. Но он в нее вцепляется, как будто Макс спасти его может. Как будто она хоть кого-то спасти может. Они из «Двух китов» на негнущихся ногах сбегают практически (Макс даже заступиться за любимую закусочную не успевает, напомнив, что Нейтан и сам слишком много времени в этой «помойке» проводит), словно у них подошвами уже земля горит и рушится. Несчастные проклятые дети. — Рейчел фальшивой была до мозга костей, — говорит Нейтан, вглядываясь в море. Макс у него за спиной стоит, чуть поодаль. Ей мерещится, что если он обернется сейчас, то непременно окаменеет, или в ад провалится, или еще что-то жуткое случится. Им обоим, кажется, что-то эдакое мерещится, суеверием на двоих, проверять действенность которого не хочется. — Но такой, знаешь, от которой все без ума. Пластмасса и заменители вкуса, идентичные натуральным и, видимо, какой-то секретный ингредиент, из-за которого ее все в этом блядском городке любили. Он говорит «все», но Макс слышит лишь горькое «даже я», и ей даже спрашивать ничего не требуется, только кивнуть зачем-то — Нейтан все равно спиной не увидит. — Это, блядь, особый дар нужно иметь — быть такой идеальной и не нажить ни одного врага. А потом она умерла. Трагедия, достойная, мать его, Твин Пикса. — Кто-то все же ее не любил, — замечает Макс. — Я слышала, что Виктория… Нейтан смеется, словно камни в воду швыряет — но попадает кому-то точнехонько в висок. — Виктория обожала Рейчел. И завидовала ей. У немцев наверняка найдется ебанутое словечко, чтобы такие чувства обозвать. И знаешь, что, Колфилд? Он оборачивается резко, но к ней подходит неспешно, растягивая эти полтора шага в бесконечность практически. Это пугающим не выглядит — разве что издерганно и печально, невеселая пантомима, на которую обречен смотреть, не отворачиваясь. От Нейтана пахнет табаком и бессонницей, тревожностью и солью. Макс помнит запах этих сигарет — похоже, во всех вселенных Нейтан одну и ту же марку предпочитает. Ей обреченно-спокойно, когда он ее плечи стискивает, «будь что будет» в голове буддистской мантрой вращается. В другой реальности этот жест мог в объятия перерасти. В еще одной — в поцелуй. В какой-нибудь еще, не столь далекой — в тычок заряженным пистолетом под ребра. Но здесь он просто пальцами синяки на ее коже намечает, которые в каком-нибудь завтра проступят знаками того, что эта ветка все же существовала. Искусанные губы дрожат, и зрачки разного размера будто бы. Нейтана от окончательного сумасшествия полшажочка отделяет, Макс от участи Рейчел — одно брошенное: — Ты — не она. И почему-то на этот раз в его тоне не желчь тоскливая, а облегчение. Она вновь кивает, не ей спорить с местным пророком, ей только со временем играться, кубики переставляя, чтобы предсказания не сложились, в белиберду обратились. Макс хреново с ролью жертвенного агнца справляется, ей до одури жить хочется, она Рейчел не знала и не любила, чтоб рядом с ней улечься в землю и прорасти травой, хоть один цикл замкнуть, а не разорвать, в звено цепи превращая. Ей не себя казнить, но кого-то точно придется, чтобы местная королева не тосковала в одинокой могиле, чтобы город на костях стоял крепко. Но Нейтан ее удерживает зло, надежно, камнем на шее, камнем преткновения. Жертвы будут не сегодня, и у Макс духу не хватит этот день переиграть.