Быть может, всё лучшее там — впереди

Всему когда-то приходит конец. Горящей свече, что светила в ночи. Биение близких когда-то сердец. И что так болело — уже не болит. Забытое слово когда-то — Прости. Улыбка и жесты, что были знакомы. Когда-то — исчезнут, стоишь у черты. Но помнишь, как резал тогда — по живому. И память тихонько стирает обиды. Оставив печальную грусть позади. И ты с облегчением делаешь выдох. Быть может, всё лучшее там — впереди.

***

      — Выглядишь неважно, — произносит мужчина, зашедший в своеобразную палату, если её таковой можно было назвать. Он оглядывается вокруг: привычный интерьер — деревянные стены, покрытые рисунками, — за столько лет не изменился. Сам мужчина за всю свою довольно долгую жизнь не раз побывал в этом помещении: то ногу сломает, то простуду сильную подхватит, то еще какая-нибудь болячка прицепится.       — Ты выглядишь не лучше, — хрипит ему в ответ другой мужчина, который лежит на койке и смотрит на него безразличным взглядом.       — Я хотя бы стою на ногах, — хмыкнул в ответ на эту реплику первый.       — Надолго ли? Почти восемьдесят лет — смерть не за горами, — собеседник прикрывает глаза, даже от тусклого света ощущается боль.       — Прекрати, Томас, — резкий ответ заставляет второго открыть глаза. — У нас всего лишь два года разницы, рано нас обоих хоронить, — после этих слов первый берёт стул, ставит его возле койки второго, садится и продолжает: — А если серьёзно, то как твоё самочувствие?       Удаётся даже усмехнуться. Как самочувствие? Да дерьмово его самочувствие. Даже за столько лет не удалось вернуть нормальную медицину, которая могла бы поставить точный диагноз. Диабет? Хворь? Инфаркт? Рак какого-нибудь органа? Непонятно.       — Рано хоронить, — задумчиво протянул Томас. Некогда яркие карие глаза снова безразлично скользнули по мужчине, сидящему рядом, и уставились в деревянный потолок. — Столько лет прошло, Галли, а ты до сих пор не понял, что я давно мёртв, — его усмешка получилась настолько горькой, что сидящий мужчина на секунду забыл всю ту речь, что готовил, пока шёл к палатке друга.       Пока Галли думал, что ответить на эту реплику, Томас продолжил:       — И сколько бы ещё лет мне не было отведено — я всё равно мёртв. Так какая разница, Галли? Умирать сейчас или чуть позже.       Галли больше не мог это слушать:       — Прекрати! Прекрати это! Почти шестьдесят лет прошло! Шестьдесят, Томас! А ты и дня не провёл из всех этих лет в счастье! И сейчас не хочешь. Где тот уверенный молодой парень, который в своё время бросился в лабиринт, несмотря ни на что?       — Умер, когда потерял всех, кто был дорог, — ответил безразлично Томас. И это была правда. Сначала, по прибытии в Тихую Гавань, Томас действительно пытался смириться, отпустить тех, кто не дошёл до конца. А особенно того, кого сердце отпускать точно не хотело — лучшего друга, Ньюта, падшего из-за чёртовой Вспышки. Он снился парню каждую ночь: иногда это были светлые сны, обрывки из недолгой жизни в Глэйде, а потом и в ПОРОКе, а иногда это были кошмары, раз за разом один и тот же эпизод: чёрные вены на солнечном лице, нож в груди и пустой безжизненный взгляд. После таких снов Томасу хотелось повеситься.       Он так и не смог обрести счастье в Тихой Гавани. Не смог двигаться дальше. Нет, он вроде бы шёл в ногу со всеми, пытался построить новую цивилизацию, но всё равно был один.       Со временем друзья обзавелись семьями: Минхо женился на неприступной Бренде, за которой долго ухаживал, и потом у них появились две замечательные девочки. Томас искренне был рад за эту парочку, ведь они больше всех заслуживали счастья. Галли одно время был ловеласом, крутил девчонками направо и налево, а потом, когда в Тихую Гавань прибыла последняя порция выживших, он нашёл свою единственную — на ней и женился. Это была вторая пышная свадьба на острове, где Томас выступал и в роли свидетеля, и в роли священника. После у пары родился сын.       Жизнь на Тихой Гавани строили постепенно. Раз в два-три месяца выбирались на континент, дабы собрать как можно больше материалов для строительства своего города, и иногда натыкались на выжившую, ещё не тронутую Вспышкой кучку людей. Они забирали их с собой, перед этим проверив на наличие заболевания с помощью прибора, определяющего уровень болезни, который создал один из спасённых от ПОРОКа. Тихой Гавани Вспышка была не нужна.        Постепенно жители острова, которых за несколько лет стало больше, чем было изначально, построили дома, школу, больницу, даже определённые помещения для всяких секций и кружков. Город на острове разрастался, а сами жители влюблялись, женились, рожали детей — всё постепенно налаживалось, — и только каменная глыба посреди береговой линии напоминала о тех днях.       Годы шли, а Томас решил для себя, что никогда не свяжет свою жизнь с каким-либо человеком, хотя многие девушки, да и, чего уж там скрывать, парни, жившие на острове, не раз пытались подкатить к молодому одинокому брюнету. То дама какая-нибудь заскочит, угостит своей стряпней, то сильный парень поможет в нелёгком деле. Однако все попытки были изначально провальными. Томас носил в сердце только одного человека, которого рядом уже никогда не будет.       После нескольких неудачных попыток Минхо, Бренда и Галли бросили затею свести своего друга с кем-нибудь, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет, но и одного его тоже оставлять не хотелось. Поэтому юноша нередко оставался няней для их детей — те безумно любили дядю Томаса и часто просили его рассказать о тех временах и о тех людях, чьи имена были вырезаны на огромном камне.       Томасу нелегко было вспоминать прошлое, но ради детей он старался, старался рассказывать всё, что помнил, потому что считал, что они должны знать героев, которые не дожили до этих дней. По прошествии некоторого времени ему стало легче рассказывать об Алби, Уинстоне, о малыше Чаке, даже о Терезе. Единственное имя, которое образовывало комок в горле — Ньют. Он только раз упомянул лучшего друга в рассказе, и то только потому, что малышка Грета спросила, кто это, ведь дядя Томас ещё ни разу не рассказывал о загадочном Ньюте.       Тогда он проглотил этот ком, что встал поперёк горла и никак не хотел уходить, когда бывший бегун вспомнил их последнее противостояние с Ньютом. После недолгого рассказа про лучшего друга Томасу всю ночь снился блондин с неживым стеклянным взглядом и чёрной густой кровью на губах.       Так и шла жизнь своим чередом: малыши росли, взрослели, а старшие пытались дать им всё, чего сами не получили в своё молодое время. Из малышки Греты получилась прекрасная леди, а из Уилла — сына Галли и Ники — крепкий парень, которому явно достался характер отца. Смотря на своих друзей, Томас видел морщинки на лице Бренды, а в волосах Минхо лёгкую седину. Им обоим уже было за сорок пять, хотя сам Томас тоже приближался к этой цифре. Они старели, но были в безопасности, а это было, пожалуй, самое важное.       Еще через несколько лет не стало Хорхе, а потом и Винса. Потихоньку уходили те, с кем Томас когда-то сражался плечом к плечу, кого вытаскивал из переделок и спасал. Все они подходили к тому рубежу, когда наступает конец. И единственное, что радовало Томаса в этой ситуации, что все, кого он знал, умрут не от пули или Вспышки, а просто потому, что подошло время.       Когда Томасу было шестьдесят, умер Минхо. Ему было всего лишь шестьдесят два — ещё слишком рано для смерти, но у последней были другие планы на его друга. Сердце просто в один день не выдержало и остановилось. Медицина после стольких лет всё еще была слаба, и заметить вовремя болезнь не смогли. Бренда тогда постарела сразу на несколько лет. Ведь они с Минхо очень долгое время прожили вместе, и Томас знал, как тяжело терять любимого человека. Он, как мог, помогал женщине и по дому, и с внуками, которых было в два раза больше, чем детей у Бренды. И куда только плодились? Он также рассказывал им историю его молодых приключений и просил всё записывать и дальше передавать из поколения в поколение, чтобы потомки помнили о том, что когда-то пришлось пережить тем, благодаря кому они появились на свет.       Через несколько лет не стало и Бренды. Её похоронили рядом с Минхо и Хорхе. Томас смотрел на это кладбище, которое с каждым годом разрасталось всё больше и больше, и понимал, что и его эпоха подходит к концу. Их — первенцев — было всё меньше и меньше. Из самых главных остался только он и Галли. Да, эти двое явно заслужили куда меньше времени по жизни, чем их товарищи. По крайней мере, так считал Томас, а о чём думал Галли — было неизвестно.       И вот теперь, почти придя к рубежу в восемьдесят лет, Томас лежит на больничной койке, сгорая от… а от чего, собственно? От какой-то неизвестной никому болезни. Ему просто трудно дышать, он иногда заходится кашлем, как больной на последней стадии туберкулёза, хотя кровью он не харкается. Глаза болят от любого источника света, поэтому он старается держать их закрытыми как можно чаще. Только вот, закрывая их, он на протяжении всей жизни видит только одно лицо — молодое лицо парня, которого он не успел спасти и привезти сюда, в этот райский уголок. И это невыносимо. Открой глаза — больно, закрой — ещё больнее.       — Скажи мне только одно, Томас, — Галли подождал, когда друг удостоит его взглядом, а затем продолжил: — Всю жизнь ты вёл затворнический образ одинокого человека из-за Терезы или Ньюта? — Имя последнего заставляет вздрогнуть бывшего бегуна, потому что с тех самых пор никто из друзей больше не произносил его при нём. Томас молчит довольно долгое время, не зная, что именно имеет в виду Галли, обдумывая ответ. — Ты же понимаешь, что всё равно уже никто не узнает об этом, — зачем-то произносит Галли, намекая на то, что они остались лишь вдвоём из их небольшой компании.       — Тогда зачем тебе это на старости лет? — с интересом спрашивает Томас и пытается набрать побольше воздуха, однако это даётся ему с трудом.       — Дело давно минувших дней, конечно, — пожимает плечами Галли, — но я хочу убедиться, что я выиграл у заносчивой Бренды некогда начавшийся спор. Старушка умерла, так и не узнав, кто из нас всё же прав. Но есть шанс, что она смотрит на нас оттуда, — и он пальцем показывает на потолок, как бы намекая, что их подруга может находиться тут. Томас хмурится. О чем говорит этот старый шанк? Видя непонимание в глазах собеседника, Галли продолжает:       — Лет тридцать назад, когда все ещё были с нами, в один вечер мы со старушкой Брендой и Минхо, увидев тебя в очередной раз у каменной глыбы, развязали нешуточный спор: из-за кого ты ведёшь затворничество. Тереза или Ньют? Я поставил тогда свою сигару на то, что это был Ньют. Старина Минхо меня поддержал, а вот милая Бренда была уверена, что ты так с ума сошёл из-за Терезы. Мы так и не решились за всё это время спросить у тебя напрямую, как-то невежливо это выглядело бы. Думали, может, просто случай подвернётся. Потом Минхо не стало, — тут взгляд Галли немного погрустнел, — а потом и старушка Бренда откинулась. Так удовлетвори хотя бы моё любопытство сейчас. Кто из нас всё же оказался прав?       Томас ошарашено смотрел на него. Тридцать лет эти придурки спорили на то, из-за кого Томас стал одичавшим? Это же какими идиотами надо быть, чтобы выбирать такой предмет для спора.       — Вы идиоты, — озвучивает свою мысль Томас потухшим голосом, потому что воспоминания о друзьях всегда навевали на него печаль, — но так уж и быть, — снисходительная улыбка, которую очень редко можно было увидеть у Томаса на лице, — тебе я расскажу. Чтобы ты умер с этой мыслью, — и, запустив руку в свои седые волосы, которые раньше были чёрного цвета, продолжил: — Это был Ньют. Тереза была моей привязанностью до лабиринта, а после него это всегда был Ньют. Только понял я это поздно. И до конца несу этот тяжёлый груз.       Галли смотрел на него с жалостью. Столько лет его друг страдал по тому, кого уже никогда не вернуть, и не отказался от него даже после того, как они пытались познакомить Томаса с кем-нибудь, предлагали создать семью.       — О нет, Галли, только не смотри на меня так, — Томас скривился, и его морщинки по всему лицу стали выделяться ещё сильнее, — ты же знаешь, как я терпеть не могу жалость.       — Знаю, прости, — но извинение было сказано больше формально, чем являлось таковым на самом деле, потому что невозможно смотреть равнодушно на человека, который всю жизнь несёт такую ношу в одиночку, а самое страшное — помочь ему уже никто не в силах.       Томас чувствует, что его состояние с каждой минутой ухудшается, и он даже рад этому. Потому что устал. Действительно устал. Ему хочется закрыть глаза и больше не просыпаться. Освободиться от этой жизни и, быть может, отправиться туда, где его уже ждут. А ждут ли его где-нибудь?       Он смотрит на Галли, но в его глазах мужчина становится расплывчатым пятном, однако Томас должен сказать:       — Галли, — больше хрипит он, чем говорит, — я рад, что мы с тобой прошли такой путь. Береги всех, пока у тебя есть возможность.       — Эй, друг, — он находит его руку и сжимает в дружеском жесте, — звучит так, будто ты прощаешься.       — Может быть, я ведь могу и не проснуться завтра. — Молчание длилось минут пять, пока Галли его снова не нарушил:       — Я горд, что у моих детей и внуков был такой наставник, как ты, Томас. И я рад, что мы стали друзьями, хотя в начале пути и не предполагалось этого. И я буду помнить каждого из нас. Знаешь, — он встаёт, — если вдруг это действительно наш последний разговор, то, — он на секунду запнулся, а глаза немного заслезились, однако Галли продолжил говорить твёрдым голосом, — передавай там всем привет, уверен, что все мы скоро встретимся.       — Непременно, Галли. Непременно, — ответил Томас. Галли молча кивнул и вышел из палаты, еле сдерживая слёзы. Всё-таки Томас был ему близким человеком, а когда умирает кто-то родной, всегда тяжело это принять.       Томас проводил фигуру Галли мутным взглядом и понял, что больше они, по крайней мере в этой жизни, не увидятся.       Томас закрыл глаза, и последним, что он видел, было лицо Ньюта, который улыбался ему самой тёплой улыбкой, а дальше — пустота.