Свет проклятых звёзд

Внезапно обрушившийся голод и сдавившая горло жажда швырнули из какой-то иной Арды в родную. Феанаро посмотрел на сияющие кристаллы в руках и не смог понять, видит ли он их настоящими, какие Сильмарили сейчас, или это лишь желаемый образ — камни станут чем-то подобным после обработки. Почему-то подумалось: именно так родитель порой оценивает только зачатое дитя, рисуя в воображении взрослого великого кузнеца, окружённого восторженными учениками и восхищёнными почитателями таланта, совершенно не замечая, что сыну сначала надо не просто вырасти и обрести навыки искусства, но и родиться для начала. Или... Речь не о сыне, а дочери, которая станет возрождённой утраченной частью души. А ведь Феанаро так и не решился увидеть в своей собственной семье кроху Мириэль. Сильмарили... Прекрасные, ослепительно-великолепные кристаллы, заставляющие остаться под светом Древ Валар, но тело Эльда требовало еду и воду. Сейчас! Сколько же прошло времени? Утолить жажду и голод труда не составило, даже не выпуская из рук Сильмарили: вокруг в изобилии росли ягоды, многие кисти находились достаточно высоко, чтобы, не наклоняясь, сорвать сочные плоды прямо зубами. Когда снова вернулась возможность думать не только о еде, Феанаро понял: всё вокруг выглядело точно так же, как в тот миг, когда он пришёл в тайную кузницу. От осознания закружилась голова: пройти могло сколько угодно лет, в том числе... Совсем нисколько. А что, если одновременно тысячи тысяч и ноль? Тот самый ноль, вызывавший споры у желавших считаться особо мудрыми книжников. Зачем отдельный символ для ничего? За тем, чтобы именовать таких, как они! Едва ощутимый запах дыма напомнил о необходимости отложить фантазии про затраченное на творение Сильмарилей время и вероятные события, случившиеся за обнулившуюся бесконечность лет. В конце концов, раз Валинор всё ещё существует, а выход из тайной кузницы не ведёт в чей-нибудь подвал, значит, изменилось не так уж много. Усмехнувшись, представляя, как нечаянно мог бы оказаться замурованным в заполненном дымом подземелье под фундаментом чьего-либо дворца, и с досадой осознав, как порадовал бы слишком многих своих недоброжелателей, Феанаро мысленно поблагодарил Валиэ Вайрэ за сотканную на полотне бытия удачу. «Ты доиграешься, Феанаро! Сын Тсериндэ! — будто прозвучал укор в ответ на искренний порыв. — Свет и тьма — не просто слова, а клятву нельзя забыть, как наскучившее дело. Вечность по-настоящему бесконечна, и выбраться из неё нельзя! Тут не поможет удача, как с замурованным подвалом. Ты знаешь, кто играл с судьбой Арды и доигрался. Ты напрасно думаешь, будто тебя это не коснётся, и ты не сгоришь и не обессилишь, как она. Порой лишить всего может самое слабое существо из всех живущих, как, например, ещё неродившееся дитя. Или родившееся, но не обретшее могущество, сравнимое с твоим. Ты доиграешься, сын Мириэль Тсериндэ!» Феанаро ощутил досаду, словно вернулся в далёкое детство, в нечастые мгновения, когда отец мог беззлобно пожурить за глупость. Только, кто в тот момент поступал необдуманно, оставалось нерешённым до сих пор вопросом. Родителям легко обвинять детей! Сильмарили словно сами собой оказались прижаты к груди. Да, точно, пожар. Как его тушить? Порождаемое раскалёнными кристаллами пламя не было обыкновенным огнём, нуждающимся в топливе и воздухе, иначе давно бы погасло само, чего, судя по усиливающемуся запаху гари, не происходило. Однако, оно также не было негасимым, которое в рассказах Валар о сотворении Арды искал Мелькор. Феанаро хотел верить, что не было. Иначе... Придётся просить помощи и выдать тайное убежище. Более того, если пламя негасимо, а его стремление захватывать всё, что рядом, сравнимо с властолюбием обычного огня, последствия пожара могут оказаться катастрофическими. Понимая, что не оставит Сильмарили без присмотра, Феанаро спрятал их под одеждой и устремился мыслью в подземную кузницу. Он прекрасно понимал: зажжённое его магией пламя потушить водой или песком не удастся, нужно снова соединить себя с той неведомой силой, обретённой через познание Валарина. «Не время уничтожать», — сплёл мастер мысль, вложив силы и внезапно с ужасом осознав, что они закончились. Это была словно последняя упавшая капля из опустевшего сосуда. Кап. И всё. Больше не будет живительной влаги, как ни наклоняй, сколько ни жди. Это была не усталость от работы или тяжёлого спора, не раздражающее бессилие после сокрушающего волю разочарования. Нет, пустота ощущалась разрастающейся бездной, поглощающей жизнь, всасывающей её в бесконечное ненасытное нутро, где ничего не создаётся, только отбирается. Ощущение по-настоящему напугало, однако разбушевавшийся в подземелье огонь, похоже, устрашился тоже. Феанаро словно перед собой, на расстоянии вытянутой руки увидел трепещущее угасающее пламя. Жар всё ещё трепетал в клубах дыма, но пламя неумолимо таяло. Воцарялась грязная от праха тьма. «Нельзя сохранить свет, разрушив источник». Мастер не видел, но чувствовал: та часть кузницы, где зародились Сильмарили, выгорела дотла, восстановить её уже не получится. Пугающее сравнение с самим собой заставляло содрогаться, но пути назад не было ни для мастерской, ни для Куруфинвэ. Снова возникло то странное чувство времени, когда ноль устремляется к бесконечности и обратно, возвращаясь к изначальной точке отсчёта. Казалось, пламя пожара погасло быстро, однако ощущение разрастающейся внутри грудной клетки бездны, пожравшей колдовской огонь в кузнице, и тем самым его потушившей, было поистине всеобъемлющим, утратившим начало и не имеющим конечной точки пути. Это невозможно было описать ни одними придуманными ранее словами, Феанаро мог бы разозлиться на самого себя за столь чудовищное упущение, только не нашлось сил. Позже. Всё позже. И злость, и новые слова. Открыв двери одну за одной, каждый раз глубже погружаясь во мрак, дым и удушающий запах гари, Феанаро запалил факел. Глядя на ажурное древко в руке, мастер порадовался обычному огню, предсказуемому и понятному. Ступенька, ещё. Возникла мысль попросить Вала Манвэ направить ветер, но глава Первого Дома Нолдор вдруг вспомнил речи короля Арды, уязвившие гордость Эльда-творца: «Однажды ты создашь нечто прекрасное достаточно, чтобы счесть достойным стать дарами для Валар. Но всему своё время, мастер». — Валар безусловно сочтут мои Сильмарили достойными, — ужаснулся Феанаро. — И за помощь в том, с чем я не в силах справиться сам, потребуют плату самым ценным для меня. Перед главой Первого Дома Нолдор встала последняя дверь. Даже здесь дыма было столько, что нестерпимо заслезились глаза, начался кашель. Что же тогда внутри... Просить о помощи? Нет! Никогда! Феанаро резким движением дёрнул ручку на себя и побежал обратно на свежий воздух. И тут снова оглушительно зазвучал единым звоном исполинского колокола аккорд Темы Творения. Реальность раскололась на множество слоёв одной картины. Вот один Феанаро Куруфинвэ, сын Мириэль Териндэ строит ловушки и коридоры для ветра, направляет потоки воздуха в задымлённое подземелье; другой в это время наполняет ёмкости растворами, чтобы вырастить в них Сильмарили. Зачем? Вот же они! Прижаты к телу! Однако видение настаивало: вот они — три ёмкости. Накрытые от пыли и абсолютно прозрачные, вот для них укромное место, но раз в сутки каждая оказывается под светом Древ, всего лишь на миг, день за днём, день за днём. Бесконечно долго и никогда. Вот он — холм, куда приходится подниматься. С каждой ёмкостью лишь однажды! И только в нужный миг! Вот механизм, помогающий отсчитывать время, не дающий мастеру сбиться с верного пути. День за днём, день за днём. И никогда. Три части пламени, три фазы сияния. Три Сильмариля. Первый Сильмариль — холодный, сиренево-голубой, с розовым переливом — в видении будущего горел серебром и теперь требовал исполнить пророчество. Весь цикл зарождения и роста кристалл должен в момент наиболее яркого свечения Телпериона впитывать его чистый свет в то мгновение, когда Лаурелин полностью угасла. Второй — ослепительный в будущем, а сейчас сочетающий два оттенка золота, лишь обещающий заискриться голубым и алым, — требовал всеобщего единого внимания, одинаково всеобъемлющего. Впитать он желал смешанное сияние Древ Валар в тот миг, когда их волшебство равносильно. Третий — тёплых оранжевых и розовых оттенков — ждал мгновений воцарения магии Лаурелин. Золото, только золото, и более ничего. Ещё один Феанаро в то же самое время стал тремя своими копиями, и каждая говорила с одним лишь Сильмарилем. «Наука есть новые этажи дворца жизни: они строятся бесконечно вверх и до предела вглубь. Наука — остров, окружённый бескрайним океаном, где может жить каждый, но не все хотят быть там. Наука — это соперничество, плодоносящее древо, ключ к познанию и дверь, готовая открыться любому. Наука — власть над познанием, а, значит, над самой тканью бытия». «Слава — это не просто знакомое всем вокруг имя. Это символ! Пример для подражания или порицания, это авторитет и лидерство, путеводная звезда и цель, ради которой рушатся любые границы. Слава — вот истинная власть. Для славы не существует преград, она способна сиять за пределами Арды, неизменно притягивая восхищённые взгляды, и никто не сможет объяснить, чем именно столь притягателен её блеск. Слава просто существует, а весь мир уже перед ней на коленях!» «Любовь кажется хрупкой, и это истина. Любовь кажется прочнее самих корней Арды, и это тоже истина. Любовь...» Та третья копия Феанаро на очередном слое картины не могла произносить слова вслух, но мыслеобразы рождались не менее чёткие. Мать. Она с отцом, а потом одна. Спящая. Это больно, но любовь остаётся любовью, остаётся истиной. Нерданель. Прекрасная и пылающая страстью. Но образ тает, даже несмотря на детей на руках и рядом. Любовь... Была. Но где истина? А истина в неверности духа, что ничуть не менее важна, чем верность тела. Любовь хрупкая, если неверная, она сгорает в пламени истины, и это очень-очень больно. И очень страшно. Хочется всё вернуть, сжать призрак в объятиях и не отпускать, только это невозможно. Видения накладывались слой за слоем на единый образ, казалось, будто мириады одинаковых Феанаро одновременно делали одинаковые движения, но в то же время результат получался разный. Все итоги трудов объединялись, сливались в целый нерушимый монолит. Единство. Бесконечно разделённое внутри своей структуры. Словно Темы Творения, звучащие в унисон, однако не тождественные и даже не похожие. За распахнутой настежь дверью в кузницу была сверкающая мутными звёздами чернота. Всё подземелье засыпало золой и крошечными кристаллами, смешавшимися с пеплом, ставшими отвратительными на вид, но все ещё державшими внутри себя угнетённый изначальный свет. Ещё один Феанаро подумал, что нельзя это так оставлять, волшебное сияние не должно томиться в плену уродства, и неудавшиеся камни надо уничтожить. Это ведь тюрьма для чего-то большего, нежели просто свет! Пустота внутри по-прежнему была способна поглотить всё и, возможно, на этот раз она бы насытилась, однако мастер попытался понять иное: сможет ли он выжить сам, сохранить часть себя, способную возродиться, если направит остатки сил против своей же Темы Творения, вложенной в неудачные кристаллы. Сосредоточившись на звучании колокола, теперь слабом и будто бы далёком, сын Мириэль Териндэ попытался представить грязные самоцветы в виде рукописей. В основе Сильмарилей по расчётам мастера был алмаз, поэтому растворить изуродованные камни не стоило и пытаться. Огонь, даже колдовской, им также не навредил. Бить их очевидно бессмысленно. Феанаро встал посреди мутно поблёскивающей черноты и закрыл глаза. Валарин, Квэнья. Грязь. Так не должно быть, но так есть. Всё это нужно уничтожить! Это уродливая насмешка над лучшим изобретением Детей Эру — письменной речью! Родные тенгвы силились сплестись в слова. Тоже о науке, славе, любви, о спасении, верности, истине, но всё это искажалось и расплывалось, корчилось в не дающем света пламени и превращалось в странное подобие единства власти. Золотое и алое сияние падало во тьму, тянуло за собой, но, не следуя за ним, а позволяя утонуть, Феанаро услышал со всех сторон тихий душераздирающий треск. Кристаллы распадались серым прахом, гасли, обращались в пыль. И что-то внутри их создателя тоже. Лишь мечта завершить начатое держала на ногах, уверяла: «Феанаро Куруфинвэ, сын Мириэль Териндэ! Ты не бесполезная бессильная оболочка из плоти для никчёмной пустоты! Ты — величайший творец! Ты не имеешь права сдаться! Сильмарили нуждаются в огранке и шлифовке!» Казалось, последнего усилия хватит лишь на окончание последнего в жизни великого дела, после которого гениальный изобретатель превратится в умелого ремесленника, то есть, перестанет существовать. Но сейчас было всё равно. «Капля по капле, тьме вопреки!» «Отдашь так же щедро, как всё в жизни брал».