Lock Me Up

      На улице идёт снег.       Крупные снежинки плавно опускаются вниз, сверкая под фонарями и падая Шаню на лицо. Морозно; холодный ветер дует ему навстречу, обжигая щёки и покрасневшие пальцы. Наступает ночь, и Шань идёт в темноте, провожаемый полоской света от линии фонарей, ярко освещающих улицу — снег искрится под ногами, хрустит и тает, стоит Мо поднять горсть в руки.       Близится Рождество.       И он стоит на улице, разозлённый и потерянный. Едва понимающий, что произошло.

***

      Они проводят вечер у Хэ, сидя в тишине и не нуждаясь в постороннем шуме. Но открыто окно, и звуки с улицы всё же доносятся до них, редко и с какой-то неохотой: город спит.       На столе перед Мо валяются упаковки от чипсов, бутылки пива и выкуренные сигареты, кидаемые Хэ в пепельницу, но отскакивающие от её дна.       Они пьют и говорят о семьях. Говорит, правда, в основном Шань: алкоголь развязывает ему язык. Говорит о матери, о том, как старательно она пытается выглядеть счастливой и как сильно скучает по отцу. Тянь молчит и слушает его с какой-то удивительно трогательной внимательностью, какая у них бывает очень редко и только тогда, когда они оба пьяны.       — Думаю, купить билеты и съездить с ней к отцу на это Рождество. Она, конечно, пытается делать вид, что всё хорошо, но круги под глазами становятся всё больше и больше.       Хэ молчит и хмурит брови, играя с виски в стакане. У Шаня в руках пиво, и этот контраст кажется ему смешным       — Останься, — говорит он, — вы можете прийти ко мне. Отпразднуем вместе. Пригласим Цзяня с Чжанем и постараемся не разгромить квартиру до полуночи.       Шань хмурится и ставит пиво на стол с тихим, звенящим звуком.       — Я давно его не навещал, — начинает он, — да и мать сильно по нему скучает…       — Останься, — вновь повторяет Хэ, не давая ему договорить, и всё так же смотрит в стакан. Тени под его глазами становятся заметнее, а черты лица — жёстче.       Шань переводит на него внимательный взгляд и спрашивает себя, в чём дело.       — Мы давно ему не писали. Могу поспорить, отцу хочется провести Рождество с семьёй… пусть даже так.       Морщинка между бровей Хэ становится глубже, а лицо темнеет.       — Если бы твой отец действительно хотел проводить Рождественские праздники с семьёй, то не загремел бы в тюрьму…       Шань удивлённо замирает и медленно поднимается с дивана.       Какого хера?       Он скалится и старается не злиться раньше времени — ему могло… блядь, ладно, такое с трудом может послышаться.       Но какого хера?       — Повтори, — говорит Мо и всё-таки слышит злость в своём голосе.       — Я сказал, — Хэ наконец поднимает на него взгляд, пустой и безэмоциональный, — что если бы он действительно хотел проводить Рождественские праздники с семьёй…       — Нет, блядь, — бросает Мо и делает резкий шаг назад, — ты не можешь гнать на меня просто потому, что я хочу провести время с отцом, эгоистичный ты мудак!       Под конец предложения он кричит, сжимая кулаки и сдерживаясь, чтобы не начать драку. Когда Шань замолкает, ожидая ответа, Хэ всё так же молчит.       Он пьян: Шань видит, как Хэ опрокидывает в себя остатки виски и рассеянным движением взъерошивает волосы.       С улицы доносится визг шин о присыпанный снегом асфальт.       Мо больше не хочется здесь находиться.       Он хватает в руки куртку и пулей выскакивает из квартиры.

***

      Сейчас, сорок минут спустя, остывший и полностью опустошённый из-за собственной злости Мо прокручивает слова Хэ в мыслях и не может осознать, что пошло не так. В самом деле, блядь, они знают друг друга три с половиной года — один из которых встречаются — так какого хуя он до сих пор не может понять, что именно творится в голове Хэ.       Шань пинает сугроб, наблюдая, как искрятся поднявшиеся в воздух снежинки, и тихо чертыхается.       Он застывает, сжимая руки в кулаки, и глубоко дышит, стараясь успокоить вновь вспыхнувшее раздражение. Одна из снежинок падает ему на лицо, и Мо чувствует её лёгкое прикосновение, едва щекочущее кожу.       Тишину разрывает звонок, и Шань вздрагивает, судорожно засовывая руку в карман — почти роняет телефон в сугроб и смотрит на него с такой злостью, будто на экране светится лицо Хэ Тяня.       Но это лишь Цзянь И и его глупая надоедливая мелодия, которую он поставил без разрешения Шаня.       — Да?! — рявкает он.       На той стороне трубки повисает тишина.       — Чёрт, даже мне уши заложило, — раздаётся голос Чжаня на заднем фоне, и Шань закатывает глаза.       — А мне-то каково, — слышится шорох одежды и тяжёлый, недовольный вздох: Цзянь перекладывает телефон под другое ухо.       — Что нужно? — шипит Мо сквозь зубы.       — Нам… э, — Цзянь замолкает, и ощущение чего-то ебанутого поднимается в воздух. Шань вздыхает, потирая переносицу, — мы решили заехать в тот бар на переулке и подумали… почему бы не взять тебя с нами.       Шань застывает на середине пути и растерянно оглядывается назад.       Снегопад усиливается, и следующего фонаря Мо уже не видит.       — Хэ Тянь позвал? — спрашивает он с издёвкой, — если так, то я не иду, — и плевать, что под конец предложения его голос звучит чертовски вымученно.       В трубке вновь слышится шорох.       — Нет. Мы звонили ему первым, но он не взял телефон, — голос Чжаня звучит по обыкновению раздражённо. Они и дальше собираются говорить по очереди? — скорее всего, занят просмотром этих своих сопливых мелодрам.       — А, — кивает Мо и тут же непонимающе хмурится. — Что?       — Он шутит. Шутит, — поспешно добавляет Цзянь, и, что ж, либо настроение у Мо не очень, либо шутка. Либо всё вместе взятое, — просто по голосу не скажешь. По лицу тоже.       Слышится тихое айканье, и в этот раз Шань действительно усмехается.       — Так нам заехать за тобой? — спрашивает Чжань, и в тоне его голоса скользит веселье.       Мо вновь оглядывается: до дома далеко, а к Хэ он возвращаться не намерен. Бар больше не кажется такой уж плохой перспективой, и, как бы сильно он это не скрывал, компания этих двоих всегда была Шаню приятна.       — Да, — кидает он и старается не думать о последствиях этого решения, — но я не дома.       Мо диктует номер улицы с таблички, закреплённой на фонаре, и сбрасывает трубку; кидает быстрое сообщение матери — он с ней уже не живёт, снимая квартиру неподалеку, но всё равно предпочитает держать её в курсе — просто потому, что она сама того требует, а Мо не сложно.       Когда к нему приближается чёрный логан, Шань ещё раз оглядывается назад, а потом ныряет в машину, ощущая теплоту, исходящую из салона.       Чжань за рулём, но машина принадлежит Цзяню — досталась ему от матери на девятнадцатилетние. Водить он любит, но после трёх последних аварий — ничего серьёзного: помятый бампер в худшем случае — ими было решено, что водить Цзянь будет редко: когда ситуация того требует.       Что-то подсказывает Мо, что решал в основном Чжань.       Шань в который раз спрашивает себя, почему цвет чёрный. Однажды он озвучивает этот вопрос вслух, и Цзянь отшучивается, мол, машина такая же чёрная, как и его душа. На лице его ухмылка, но Мо и стоящему рядом Чжаню почему-то становится не по себе. Сам он думает об этом добрых пару секунд, но взгляд Чжаня остаётся отрешённым ещё надолго.       Они встречаются.       Мо узнаёт об этом случайно — все четверо сидят в местной забегаловке, впервые за долгое время собираясь вместе, и Хэ сверлит их внимательным взглядом — настолько внимательным, что становится неловко даже официанту, находящемуся в другом конце помещения.       В сложившейся ситуации нет ничего необычного — разве что, плечи Цзяня с Чжанем соприкасаются чаще необходимого.       Но Хэ вдруг откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и медленно тянет:       — Так сколько вы встречаетесь?       Шань давится бургером и роняет кусок мяса на пол.       Позже он, конечно же, всё замечает: и взгляды, брошенные украдкой, и лёгкий смех лишь между ними двумя, и прикосновения, длящиеся дольше необходимого.       Но заметил бы он без чужой подсказки?       Нет.        Сегодняшний вечер вновь встаёт перед глазами.       Подскажи мне.       — Ну, — слышит он голос Цзяня сквозь собственные мысли, — так что случилось?       Мо морщится и бросает на него раздражённый взгляд.       — Что, что случилось? — передразнивает он и откидывается на сиденье.       — Ты был один посреди заснеженной улицы ночью, — тянет Цзянь и поворачивается к Мо с лёгкой ухмылкой на лице, — на дороге от дома Хэ.       Смышлёный засранец.       Чжань хмыкает и встречается с ним взглядом через зеркало заднего вида.       — Мы… поругались, — в салоне повисает тишина. — Что?       — Ну, вы, вроде как, каждые два дня ругаетесь, — тянет Цзянь и хмурится, когда машину едва подкидывает вверх.       Шань закатывает глаза.       — В этот раз… по-другому, — он опускает голову на спинку сиденья и трёт лицо руками, выдыхая сквозь сжатые зубы, — Впервые вижу его… таким.       Мо бросает взгляд в окно и наблюдает за темнотой, скользящей вслед за машиной. Снежинки сливаются в одно белое месиво, и разглядеть что-то, кроме серости, мрака и отдалённого света фонарей, не получается.       — Каким? — тон Цзяня меняется, и Чжань поворачивает к нему голову, хмуря брови.       Мо выпрямляется и, не в силах справиться с напряжением, дёргает ногой.        — Бухим? — тянет он с иронией, защищаясь и не желая сболтнуть лишнего, — я знаю, что он пьёт, но ни разу не видел, чтобы так много. Он, блядь, заговнил меня потому, что я решил поехать к отцу на Рождество.       Плечи Цзяня напрягаются; Чжань снижает скорость, чтобы следить за дорогой и слушать их разговор одновременно.       В салоне на некоторое время воцаряется тишина, и Мо не может совладать с тревогой, тяжёлым камнем тянущей его к земле.       — Ты знаешь, он одинок, — говорит наконец Цзянь мягким, спокойным тоном, но что-то застывает в салоне машины после этих слов, что-то острое и болезненное, почти осуждающее, — под Рождество это становится… особенно заметно. Я не знаю, какие именно отношения у Хэ с его семьёй, да и не должен, в общем-то, — Цзянь пожимает плечами и заставляет себя улыбнуться, — но точно могу сказать, что причина в них.       Шань ждёт продолжения, но оно не следует: Цзянь лишь отворачивается от него, поджимая губы — Мо видит его нахмуренное лицо в зеркале заднего вида.       Шань опускает взгляд на свои покрасневшие замёрзшие руки и спрашивает себя, почему он этого не знал.       И почему знал Цзянь.       Чжань, сверлящий его странным, нечитаемым взглядом, похоже, задаёт себе тот же самый вопрос.       Остаток пути они едут в тишине.

***

      Бар оказывается… что ж, довольно шумным местом. Не то чтобы Мо не бывал здесь раньше, — они любят собираться именно в этом заведении: по большей части потому, что на двери висит вывеска, запрещающая дискриминировать любые отношения, а мудаки, осмеливавшиеся открыть рот, выкидываются взашей быстрее, чем успевают договорить предложение. Мо подозревает, что это попросту прихоть владельца — Тянь рассказывал им о нём, когда впервые привёл сюда, пару раз упоминая и его партнёра.       Шань замирает на этой мысли и вдруг думает, что Хэ тоже может быть здесь. Он оглядывается, кидая взгляд на широкую сцену и танцпол, расположенный ближе к барной стойке — люди двигаются, вскидывая руки вверх в такт мелодии, пьют и много смеются — звуки смешиваются в один, накрывая шумной волной, и посетившая его идея уйти вдруг кажется вполне разумной, но Мо остаётся стоять на месте. Музыка отдаётся в груди напряжением и ощутимой дрожью, а сменяющиеся цвета прожекторов кажутся болезненно острыми для глаз. Он моргает, сбитый с толку движущейся картинкой и мелькающими кадрами танцующих тел, и направляется к ближайшему свободному столику; оглядывается на Цзяня с Чжанем, заказывающих напитки, и подозрения — одно за другим — поднимаются у него в груди.       В углу сцены, позади диджея, стоит микрофон и живая музыка, и Мо заинтересованно рассматривает инструменты — в прошлый раз этого здесь не было. Но установка пустует, и ему становится интересно, проводят ли здесь живые выступления.       Пока Шань ждёт коктейли, к нему успевают подкатить два особенно пьяных тела, и Мо отшивает их, не поднимая взгляда.       Когда он наконец поднимает голову, Чжань ищет его в толпе, держа в руках напитки. Мо машет ему, привлекая внимание. Они с Цзянем двигаются в его сторону, и он поднимается, чтобы забрать свой стакан.       Шань рассматривает содержимое и удовлетворённо садится назад.       Глоток «кровавой Мэри» — то, что ему сейчас особенно нужно. Алкоголь обжигает горло, и Мо шумно сглатывает, смакуя вкус на языке.       Шань, впрочем, выпил бы и пива — но в конце концов, его он найдёт и у себя в пустой квартире.       Цзянь уходит танцевать, перед этим шутливо толкая Чжаня в плечо в приглашении. Тот отмахивается и расслабленно откидывается на спинку стула.       — Как хочешь, — говорит Цзянь, пытаясь перекричать музыку — его стакан уже пуст. Он всегда быстро пьянел. Трезвел, впрочем, тоже.       Цзянь скрывается в толпе, но Мо всё равно замечает, как Чжань прослеживает его путь взглядом. Он редко когда танцует — во всяком случае, не под подвижную музыку. В этом нет ничего необычного, но в первый раз, когда Цзянь так же ускользает в толпу, а Чжань остаётся сидеть на месте, Шань всё же не может скрыть удивлённого взгляда: он слишком привык видеть этих двоих вместе.       — Хотел бы я знать, — говорит вдруг Чжань несколько минут спустя, делая глоток безалкогольного мохито, и на лице его читается раздражение. Или ревность. Шань не уверен, — что связывает этих двоих.       Удивлённый, Мо наклоняется ближе: бьющая музыка не даёт расслышать слова целиком, но он всё равно улавливает смысл.       Шань никогда не думал об этом в таком ключе; в конце концов, из того, что он заметил сам — Цзянь с Хэ ладят довольно хорошо и, когда оказываются вместе, заводят раздражающие философские разговоры. Здесь нет места для ревности.       У них действительно есть что-то общее, но Мо предпочитает не интересоваться их отношениями.       — Боишься за своё, ха? — тянет он, не зная толком, что следует ответить.       Чжань поднимает голову и привычно хмурит брови.       — Нет, я… знаешь, иногда я жалею, что наша дружба началась с драки, но это точно не один из тех моментов, — тянет он и, не давая Шаню возможности зацепиться за эти слова, тут же добавляет: — я не уверен, стоит ли волноваться за это… что-то. Представляет ли это опасность.       Мо вскидывает на него непонимающий взгляд и уже открывает рот, чтобы ответить, но Чжань поднимается с места и твёрдым шагом направляется в толпу.       Мо усмехается: какой-то парнишка крутится вокруг Цзяня — тому, впрочем, особого дела нет, но Чжань всё равно выступает вперёд, разделяя их своим телом и кидая на мальчишку — сколько ему? Семнадцать? — предупреждающий взгляд.       Шань смотрит на них с усмешкой и старается не выглядеть слишком уж позабавленным — алкоголь ударяет в голову, и тяжесть с его плеч уходит словно бы насовсем. Он знает, что это не так, но мысли о сегодняшнем вечере больше не тревожат его.       Песня, всё это время играющая на фоне, заканчивается, и музыка сменяется на более спокойную — нет больше выбивающих из груди дух басов, только ритмичная мелодия, заставляющая Мо дёргать ногой в такт.       Цзянь с Чжанем возвращаются к столику.       — Ой, да ладно, — слышит Мо, — ты только что обеспечил ему три ночных кошмара подряд, СиСи.       Цзянь заглядывает ему через плечо и что-то шепчет — совсем близко; рука его застывает у Чжаня на шее и едва поглаживает короткие волоски мягким, почти интимным движением. Мо становится неловко, и он отводит взгляд в сторону, на сцену, с удивлением замечая собирающуюся толпу.       Несколько девушек взбудораженно вскрикивают, и Шань хмурится, стараясь разглядеть, что происходит.       Какого…       Какого хуя?       Шань замирает с пустым стаканом в руке и сжимает челюсти, чувствуя, как под кожей ходят желваки.       Хэ, мать его, Тянь подносит микрофон к губам, перехватывает ошарашенный взгляд Мо и широко ему ухмыляется.       — Время выслушать, — его голос звучит уверенно и громко; в движениях скользит пьяная расслабленность, а во взгляде, направленном на Шаня, — вызов, — моё признание.       — Какого хуя, — тянет Мо и поднимается с места.       Цзянь с Чжанем прослеживают его взгляд, и на лицах их, поначалу удивлённых и непонимающих, проскальзывает веселье.       — Я хотел бы быть намного большим, нежели сейчас.       Мо непонимающе переводит взгляд с этих двоих на сцену и обратно, и простой вывод вырисовывается в его голове, словно по щелчку пальцев.       — Вы знали?! — рявкает он.       Цзянь с Чжанем пожимают плечами.       — Хэ позвонил нам и попросил привезти тебя сюда, чтобы извиниться, — Цзянь оглядывается и, не в силах сдержаться, смеётся вслух, — я рассчитывал на довольно скучный вечер, но…       — Для меня ты — луч света во тьме, но тебе…       — Мы не думали, — Чжань хмурится, — что он устроит нечто подобное.       — …все равно, что ты видишь.       Мо застывает, более их не слушая, и переводит взгляд на Хэ, голос которого раздаётся в баре: мелодичный, с едва слышной хрипотцой и тягучем выдохом на гласных.       Шань и не подозревал, что Хэ так хорошо поёт.       Рот его пересыхает, и Мо пропускает несколько строчек, наблюдая за Хэ, плавно двигающимся на сцене под ритм песни и при этом успевающим очаровательно улыбаться толпе.       А потом тот вновь переводит на него пьяный взгляд и тянет ноту особенно эмоционально, двигая бёдрами и не сводя с Шаня взгляда.       — Почему бы тебе не запереть меня радостью и поцелуями? Запрешь меня своей любовью?       Песня глупая, абсурдная, унизительная, и Мо хочется нахмуриться, отмахнуться и выскочить из бара, громко хлопнув дверью, но он не может отвести глаз.       Хорошая попытка, думает он и старается не испытывать стыда, когда кто-то из толпы переводит на него взгляд вслед за взглядом Хэ.       — Свяжи меня желаниями своего сердца, словно цепями. Только прошу, не останавливайся.       Смешок вырывается у Шаня из груди: нервный и сконфуженный — Цзянь с Чжанем оглядываются на него в таком же смятении: Хэ пьян и едва ли понимает, что творит и как далеко заходит.       Мо не знает, как ему следует реагировать.       Тянь ухмыляется, взмахивает свободной рукой и в целом получает удовольствие — и в этом весь он: тщательно спланированная маска, очаровательная улыбка и вызов во взгляде, будто Хэ не составило труда оказаться на сцене, среди взбудораженной толпы, будто бы это был не он, полный непонятной Шаню отчуждённости и злости всего пару часов назад.       — Запри меня, и пусть этот момент длится дольше, будь ненасытнее. Мне всё равно никогда не выбраться на свободу.       Образы накладываются друг на друга, и Шань хмурится, всё так же не сводя с Хэ взгляда, пытаясь — пытаясь — понять, какой из них настоящий.       — Так запри меня, — поёт Хэ, вскидывая подбородок в неосознанном жесте, а потом резко опускает голову, находя Шаня взглядом в толпе. Мир сужается до них двоих, и Мо не замечает больше ничего, кроме широкой ухмылки и пьяного блеска в глазах, — запри меня.       Хэ подмигивает ему, вскидывая бедро, и взмахом руки направляет взгляды толпы в сторону Шаня.       Все в баре поворачивают к нему свои головы, и Мо чувствует, как паника поднимается в груди — люди не выглядят осуждающими: они смотрят с лёгкой толикой веселья и зависти, но от этого легче не становится — слишком много взглядов, улыбок, сверкающих в свете прожектора, и направленных в его сторону лиц, смывающихся в одно большое черное месиво.       Слишком много.       Хэ Тяня и его странного поведения, алкоголя и мыслей, которые Мо им глушит, вопросов и… злости. Злости всегда слишком много.       Мо срывается с места, слыша, как обрывается песня и разочарованно воет толпа; дверь в туалеты с грохотом стукается о стену, когда он залетает внутрь — разъярённый и сбитый с толку.       Что происходит, спрашивает он себя.       Мо ударяет рукой по грязному, холодному кафелю, желая успокоиться и наконец понять, что именно двигало Хэ, когда он пел эти строчки.       Шань будто возвращается в те времена, когда совсем не знал его — когда тот казался Мо красивой обложкой, громко шуршащей бумажкой, обёрнутой вокруг ничего. В те школьные времена, когда Хэ носил дежурную улыбку и много курил.       Дверь в туалеты открывается, и Мо поворачивает голову, уже зная, кого увидит.       — Переборщил, да? — спрашивает Тянь, встречаясь с ним взглядом.       Его качает из стороны в сторону, и Хэ приходится опереться плечом о стену, чтобы оставаться на ногах.       — С бухлом точно, — огрызается Мо. — Что за представление ты устроил? — он делает шаг вперёд, не в состоянии сдержать собственную злость, — если это твой сраный способ отомстить мне за сегодняшний вечер, то пошёл ты нахуй, — выплёвывает он, не дожидаясь ответа.       Хэ удивлённо вскидывает брови — ему с трудом удаётся держать свой взгляд на лице Шаня.       — Значит, переборщил, — тянет он, и впервые за эту ночь на лице его появляется что-то, похожее на настоящую эмоцию, — не думал, что…       — О, — перебивает его Шань, — ты умеешь думать?       — Смешно, — тянет Хэ, и рука его медленно скользит вниз по кафелю, — и я пытался извиниться.       Что.       Мо наблюдает за ним, неспособным справиться с собственным телом, несколько бессмысленных секунд и потирает переносицу.       — Опозорив меня перед всеми в баре? — спрашивает он, и в голосе его больше нет злости, лишь усталость и непонимание.       Хэ молчит и хмурится.       — Я не… — начинает он, а потом замолкает, словно до его пьяного мозга наконец доходит суть происходящего, — надо было выбрать другую песню.       — Серьёзно?! — рявкает Шань и взмахивает руками, — не надо было никакой песни. Надо было засунуть свой язык в задницу еще вечером.       Хэ хмурится и опускает взгляд в пол; вина проступает на его лице, и Шань следит за этим выражением, вспоминая разговор в машине и слова Цзяня, эхом отдающиеся в его голове.       «Ты знаешь, он одинок».       Хэ этого никогда не признает — он будет злиться, звонить Мо по ночам и выкидывать странную хуйню, как сегодня. Будет растягивать губы в ухмылке, курить и опрокидывать в себя остатки виски, зная, что и так выпил слишком много.       Шань, впрочем, не сильно от него в этом отличается.       И они останутся в этом вечном кругу недомолвок и игры в угадайку, если вовремя его не разорвут.       Хэ всё так же не поднимает взгляда, и выражение, застывшее на его лице — серое и безжизненное — заставляет Мо сделать шаг ближе.       — Я не хотел, — говорит Хэ наконец; рука его соскальзывает с кафеля, и он почти падает вниз, но Мо вовремя подхватывает его за локоть.       Шань с шумом втягивает воздух и сжимает ладонь, стараясь не уронить Хэ и унять собственное раздражение, горячим кольцом сковывающее лёгкие.       — Я понимаю, — говорит он спустя некоторое время, и голос его не дрожит.       Хэ цепляется за его плечи и выпрямляется во весь рост, смотря на Шаня сверху вниз. Что-то повисает в воздухе между ними, что-то едва ощутимое, но чертовски значимое.       Давай, говорит себе Шань. Разорви круг.       Он делает ещё один шаг вперёд, сокращая оставшееся расстояние, и целует Хэ сам — впервые за всё то время, что они встречаются. Они были близки и до этого — сотни раз — но инициатором всегда был Тянь.       Изумление застывает на лице Хэ; Мо смотрит на него снизу вверх и медленно проводит языком по его губам.       Хэ резко выдыхает и, не сомневаясь ни секунды, подхватывает Шаня за локти и углубляет поцелуй, перехватывая инициативу.       Мо морщится от резкого вкуса алкоголя на своём языке, но прижимается ближе, чувствуя, как руки Хэ опускаются ему на бёдра. Поцелуй получается мокрым, глубоким и полным нетерпения.       Желания.       Хэ толкает его к стене — из груди Мо выбивает воздух — и прижимает своим телом, кусая в шею с громким, скользким звуком — Шань вскидывает бёдрами, чувствует, как пряжка на штанах Хэ острым углом упирается ему в живот, и сминает в ладонях его футболку.       — Блядь, — шипит он, но все же не может сдержать тонкого, едва слышного стона на выдохе, — ты пьян.       Хэ усмехается.       — Даже в таком состоянии я смогу удержать тебя над полом, — тянет он заплетающимся языком и проталкивает ему колено между ног.       Это сводит Шаня с ума — ему внезапно становится похуй и на то, что они находятся в грязном, немытом туалете, и на то, что сюда вполне могут заглянуть другие люди, и на то, что Хэ едва ли вспомнит это завтра. Мо оттягивает край его футболки и скользит языком по впадинке между ключицами, наслаждаясь резким выдохом, задевающим кончик его уха.       А потом Хэ вдруг обмякает в его руках, наваливается на Мо всем своим телом и тяжёло опускает голову ему на плечо. Шань застывает на секунду, бессмысленно вскидывая руки, и переводит взгляд на его закрытые глаза.       Мо хочется засмеяться, но он легко отталкивает Хэ в сторону и подхватывает его под локоть.       — Долбоёб, блядь, — шепчет он.       На выходе из туалета их ждут Цзянь с Чжанем — остальным, кажется, больше нет дела: музыка продолжает играть, а люди всё так же танцуют, расслабленно улыбаясь друг другу.        Цзянь стучит Чжаню по плечу, привлекая его внимание; они обмениваются быстрыми одинаково взволнованными взглядами и помогают Шаню довести Хэ, не проснувшегося даже от громкой музыки, до машины. Вышибалы, стоящие на выходе, окидывают их подозрительным взглядом, но Чжань качает головой, и их выпускают без лишних проблем.       — Вы что, подрались? — спрашивает Цзянь уже в салоне, а потом кидает быстрый взгляд на след от зубов, краснеющий из-под расстёгнутого воротника Шаня. — О.       — Заткнись.       Цзянь посылает ему понимающую ухмылку и отворачивается.       — Как скажешь.

***

      На следующей неделе Мо покупает билеты на поезд, расписание которого кажется ему наиболее подходящим: они должны будут приехать ровно за день до Рождества — в праздники родных не пускают — и успеть уехать до того, как закроются последние рейсы.       Мать выглядит одинаково счастливой и взволнованной; она много плачет, когда Шань вытаскивает билеты из кармана, и крепко сжимает его в своих объятиях.       И нет в этот момент в мире ничего лучше её аккуратных ладоней, гладящих Мо по голове.       Поездка на поезде занимает несколько часов, и первое время Мо не выпускает телефон из рук, на остановках проверяя наличие сообщений и разочарованно откладывая его в сторону, когда папка с непрочитанными оказывается пустой.       Пару раз, однако, ему пишет Цзянь, спрашивая про реакцию матери, и Мо отсылает ему фотографию с ней, улыбающейся чему-то и не сводящей взгляда с белого пустынного поля за окном.       Цзянь отвечает огромным количеством смайликов, и Мо раздражённо закрывает вкладку с сообщениями, когда приходит одно единственное, цепляющее его взгляд.       напиши ему       Мо хмурится: он не видел Хэ с той ночи в баре и всё это время старался не думать, как дерьмово поступает. Он напоминает себе, что у Хэ нет права злиться на него за желание провести время с семьёй, но часть его всё равно надеется приехать вовремя.       с Рождеством       Он перепечатывает сообщение несколько раз, борясь с желанием написать глупое «присмотрите за ним», а потом просто отсылает поздравление. Что-то подсказывает ему — Цзянь и так всё понял. Он не идиот, даже если и хочет таковым казаться.       Мо несколько раз открывает диалоги с Хэ, ненавидя себя за неспособность выдавить хотя бы парочку жалких слов, и, только когда его начинает клонить в сон, вновь берёт телефон в руки, сжимая его холодный корпус, и быстро печатает:       Постараюсь успеть к утру.       Мо надеется, что ничего не задержит их на обратном пути, и он выполнит это обещание…       Когда Шань впервые после нескольких месяцев видит отца, что-то переворачивается у него в груди, и Мо застывает рядом с матерью, судорожно сжимающей трубку телефона и всхлипывающей едва слышно — её лицо искажает странная, дрожащая улыбка, и Шань не может сдержать своей.       Отец тоже улыбается, и это меняет его почти до неузнаваемости: все его морщины, грубые и глубокие — около глаз, изгиба губ и бровей — разглаживаются, становясь мягче. Он смотрит на Мо с ноткой гордости во взгляде, и Шань не может сдержать судорожного выдоха.       — Всё хорошо, — говорит он, и голос его дрожит, — у меня всё хорошо…

***

      Дорога назад приходится на Рождественский день, но мать, едва ли огорчённая вынужденным неудобством, светится от счастья и много говорит, повторяя одну и ту же историю раз за разом: об отце, о том, как они встретились и как полюбили друг друга. Мо слушает с открытым ртом и иногда задаёт наводящие вопросы, избегая, разве что, того самого дня, но тогда даже это воспоминание не наводит тоску.       Мать засыпает раньше него, рассказывая какую-то забавную историю, которую Мо не понимает из-за её заплетающегося от усталости языка, но всё равно смотрит с нежностью и спокойствием.       Когда сон окончательно берёт над ней верх, мягкая улыбка надолго остаётся на её губах.       Мо не спит, наблюдая за мелькающим мимо пейзажем: темнеет, и снег больше не режет глаз своей белизной, приобретая лёгкий, синий оттенок. Шань кутается в куртку и прижимается лбом к холодному окну, чувствуя постукивание поезда.       На одной из станций телефон вибрирует в его кармане, и Мо устало подносит его к лицу. Сообщение от Хэ заставляет его выпрямиться и судорожно открыть диалог.       Хорошо.       И следующее, пришедшее спустя десять минут.       Прости меня.       За всё это.       Мо вздыхает, сжимает переносицу и с облегчением, согревающим его грудь, откладывает телефон назад.

***

      Шань крутит ключ от квартиры Хэ в руках всё то время, что он добирается до его дома, ощущая, как железо острым углом впивается в руку.       Когда он открывает входную дверь, на часах — три тридцать семь.       Они приехали четыре часа назад, но путь домой занял довольно долго — нужно было помочь донести матери вещи и проводить её до квартиры — так что наступление Рождества Мо провёл на пустой улице в спешке и волнении.       Шань заходит внутрь, аккуратно ступая, и оглядывается: в приглушённом свете, исходящем от лампы у кровати, на полу виднеются пустые бутылки, сигареты и, кажется, блестит кусок мишуры, который вызывает у Мо немой вопрос, а потом он вдруг думает, что Чжань с Цзянем вполне могли заглянуть к Хэ перед праздником.       Сам Хэ спит, раскинувшись на кровати: спина его раскрыта, и Мо проходится взглядом по широким плечам и расслабленным рукам, обхватившим подушку.       Шань замирает посреди комнаты, наблюдая за его мирным дыханием, и спустя секунду раздумий скидывает с себя верхнюю одежду, складывая её на диван и оставаясь в одном белье. Он хмурится, всматриваясь в осунувшееся лицо Хэ, цепляя взглядом тёмные синяки под глазами и сухие, обветрившиеся губы.       Когда Хэ бодрствует, такие вещи едва заметны: на лице его — всегда ухмылка, приветливый взгляд и довольное, ничем не обременённое выражение. Шань винит себя в том, что не увидел этого раньше.       Мо осторожно ложится рядом, почти не касаясь торчащего из-под одеяла бедра, но Хэ всё равно открывает глаза — словно и не спал — удивленно рассматривая уставшее лицо Шаня. Он хмурится, кидая взгляд на будильник позади Мо, и тихо выдыхает.       — Как отец? — спрашивает он сонным голосом и откидывает одеяло, приглашая.       Мо придвигается ближе, чувствуя, как они сталкиваются коленками, но совсем не возражает, ощущая тепло, исходящее от тела Хэ.       — Был рад нас увидеть, — тихо отвечает Шань, вдруг чувствуя, как напряжение, о котором он и не подозревал раньше, покидает его плечи, — спрашивал про учёбу и ресторан. Сказал, что я должен выбрать что-то одно.       Хэ ведёт рукой по его бедру, едва касаясь, и ощущение тёплых пальцев по холодной коже заставляет Мо с шумом втянуть воздух.       — Учёба будет правильным решением, — говорит Хэ, и взгляд его цепляет синяк на шее Шаня, — но ты всё равно выберешь ресторан.       Мо пожимает плечами и придвигается ближе.       — Посмотрим.       Хэ поднимается на локтях, с секунду рассматривая его лицо, а потом наклоняется и целует его: медленно и с чувством, будто пытаясь что-то сказать. Что именно, Мо пока не понимает.       Когда-то им придётся научиться нужным словам.       Ночь в баре приходит ему на ум; воспоминание пускает дрожь по его телу, и Шань меняет поцелуй, делая его глубже, слаще.       Губы Хэ на вкус как алкоголь. Опять, думает Мо и мягко отталкивает его в сторону.       — Как давно ты лёг спать?       Хэ ухмыляется и закатывает глаза.       — Сорок минут назад? — тянет он. — Ждал тебя.       Мо хмурится.       — Зачем? — раздражение звучит в его голосе, — если ты завалишься где-нибудь за углом от усталости, я тебя не потащу.       Ухмылка Хэ становится шире, и он придвигается ближе, проводя пальцем по синяку на шее Мо.       — Хотел продолжить, — тянет он, и руки его скользят вниз, по животу Шаня, к внутренней стороне бедра, — что ты начал тогда в баре.       — Так ты всё-таки помнишь, — говорит Мо, и в голосе его звучит насмешка, — после такого-то количества бухла.       — Не всё, но многое.       Ухмылка Хэ острая, а движения — отточенные. Он проводит ногтями по бедру Мо, заставляя его вздрогнуть, и не сводит с лица Шаня хищного взгляда.       — Не знал, — тянет Мо — собственный голос кажется ему незнакомым, — что ты так хорошо поёшь.       — Только, когда пьян, — парирует Хэ, — но звуки, которые ты издаёшь в кровати, всё равно нравятся мне больше.       Мо закатывает глаза, чувствуя, как краска приливает к щекам, но он решает промолчать и в отместку кусает Хэ в шею.       Выражение на лице Хэ невозможно передать словами: он хватает Мо за плечи и переворачивает его на спину, нависая сверху.       — Это запрещённый приём, малыш Мо, и ты это знаешь.       Тянь вовлекает его в новый поцелуй, и больше Шань ни о чём не думает, ощущая лишь руки Хэ, скользнувшие ему под боксёры и его изворотливый язык.