Осторожно, двери закрываются

      В то лето после Битвы было много похорон. И едва ли не столько же свадеб. Что, впрочем, неудивительно: познав горечь потери, столкнувшись со смертью лицом к лицу, мы все хотели заполнить образовавшуюся пустоту, избавиться от боли. Так, бывало, в детстве заедаешь чем-нибудь горькое лекарство. Глупо. И я не стала исключением.       Рон сделал мне предложение, когда я меньше всего этого ждала, когда меньше всего была к этому готова.       Я только что вернулась из больницы Святого Мунго, где у меня состоялась непростая беседа с Ленорой Блэквуд, целительницей из отделения Недугов от заклятий. Пришлось добираться обратно до дома на метро. Уже месяц я снимала маленькую квартирку в районе Нортхолт. Далековато до больницы, но это все, что я могла себе позволить.       В вагоне было ужасно душно, я чувствовала, как по спине стекают струйки пота, волосы неприятно липли к шее. Какой-то мужчина бесцеремонно разглядывал мои ноги, затем перевел взгляд на мое лицо и ухмыльнулся. «Запустить бы в тебя Ступефаем!» — пронеслось у меня в голове, и я отвернулась, разглядывая рекламные плакаты на стенах вагона. Взгляд зацепился за фото смеющейся девушки с ослепительно белыми зубами. «Встречай каждый день улыбкой!» — гласил рекламный слоган какой-то стоматологической клиники. Желудок сжался. Я стиснула зубы, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Черт бы побрал эту рекламу. Черт бы побрал это метро.       Вагон остановился, и я пулей вылетела наружу, несмотря на то, что это была не моя остановка. Плевать. Дойду пешком. Гарри предлагал мне, конечно, пожить у него на площади Гриммо, Джинни поддержала его. Но дураку понятно, что свой медовый месяц они хотели провести наедине друг с другом. Артур и Молли готовы были отдать мне комнату Джинни, но… Мне было неловко жить с родителями Рона теперь, когда мы, вроде как, встречались. Рон, разумеется, обиделся.       Вот наконец и мой дом — шестиэтажное серое здание почти в конце улицы. На первом этаже — древняя парикмахерская; фотографии с прическами здесь, похоже, не меняли, с восьмидесятых. Напротив дома — паб. Возможно, там напиваются те, кого неудачно постригли. Возможно, сегодня там напьюсь и я.       Подъем по узкой, плохо освещенной лестнице кажется бесконечным. «Очаровательная квартира-студия на пятом этаже. Открытая кухня. Квартира оформлена в современном стиле, находится вблизи от достопримечательностей». Я поворачиваю ключ в замке и вхожу.       Похоже, к этой квартире применили заклинание Незримого расширения — иначе как объяснить, что хозяин умудрился разместить на такой крошечной площади диван, кресло, журнальный икеевский столик, икеевский же сосновый стеллаж, плиту и старенький холодильник? В сложенном виде диван похож на большого дохлого красного флоббер-червя. Возможно, так и было задумано. Зато когда диван разложен, я могу добраться до холодильника, не покидая спального места. Мне потребовалось всего два шага, чтобы пересечь комнату и добраться до окна. Рама поддалась не сразу, но вот окно открылось, и легкий летний ветерок разогнал застоявшийся за день воздух. Облокотившись о подоконник, я выглянула на улицу. Мои окна выходят во двор, прямо на мусорные баки и пустырь — те самые «достопримечательности». Еще одна местная достопримечательность, местный уличный кот, увлеченно роется в открытом баке.       «Как там мой Живоглот?» — подумалось мне. Пришлось пока оставить его в Норе, не тащить же его в душный Лондон, а там в его распоряжении весь дом, сад и куча упитанных гномов. Да и самой мне, похоже, пора уезжать отсюда. Все кончено. Гермиона Грейнджер теперь навсегда останется сиротой при живых родителях.       Я вдруг вспоминаю, что на мне пропахшая больницей и потом одежда, и морщусь. Захватив чистое полотенце, я иду у душ, на ходу расстегивая пуговицы блузки. Пока прохладные струи воды смывают с меня пот и усталость, я стою, тупо уставившись на желтую мочалку. Светло-желтую, как мантия целительницы Блэквуд.

***

— Доктор Блэквуд, вы уверены, что заклинание необратимо? Я читала, что было много успешных случаев, когда пациентам полностью восстанавливали утраченные воспоминания. — Совершенно уверена, мисс Грейнджер. Видите ли, одно дело, если Обливиэйт стирает какое-то отдельное воспоминание, событие. И совсем другое — если вы пытаетесь стереть воспоминания о близком человеке. Эти воспоминания не локальны, поймите. Они затрагивают целые годы жизни, переплетаясь с другими воспоминаниями. Слишком много связей. — Но в случае с Томасом Дорси… — В случае с Томасом Дорси, — раздраженно перебила меня целительница, — удалось восстановить лишь воспоминание о самом факте, что у него есть жена и дети. Понимаете? Только воспоминание. Никаких эмоций, никакой любви или хотя бы привязанности. Ничего. Для него это теперь чужие люди. Вы готовы столкнуться с этим?       Я молчала. — Подумайте, мисс Грейнджер, — тон целительницы стал мягче,— ваши родители счастливы там, в Австралии. Вы видели их, не правда ли? Мы вместе наблюдали за ними. Вашей матери всего тридцать восемь, и она вполне может родить еще ребенка. Подумайте, готовы ли вы разрушить эту жизнь?       Я не была готова это сделать. Нет. Смотреть в глаза родителям и видеть, как им неловко, непривычно обнимать собственную дочь? Видеть, как они пытаются любить меня, как раньше? Произнося «Обливиэйт», я была уверена, что заклинание обратимо. Я боялась лишь, что не выживу. Или что родителей не удастся разыскать. Отличница-Грейнджер просчиталась. Минус сто очков Гриффиндору.

***

      По телу пробежала дрожь. Я выключила воду, выбралась из крошечной душевой кабинки и завернулась в полотенце. В этот самый момент раздался звонок в дверь. Я вздрогнула от неожиданности и машинально потянулась за палочкой, лежавшей на столике. Привычка. Пришлось быстро надеть футболку и пижамные штаны. Не выпуская из рук палочку, я подошла к двери и заглянула в глазок: на меня смотрела знакомая веснушчатая физиономия, забавно искаженная линзой. Рон. Я распахнула дверь.