Фил.

- Юноша, а, юноша, а что вы делаете сегодня вечером? О том, что Ричардса угораздило вырасти в семье голубых, я узнал практически самым первым. Первым-первым был Купитман, и слава богу; что-то мне кажется, что меня бы на месте пробрал совершенно истерический смех. Воспитанный в лучших традициях нежной американской гей-семьи, Филиппок здорово бы оскорбился. Впрочем, я все равно не упустил возможность его оскорбить. - Ничего, - невозмутимо ответил Фил, не поднимая головы от планшета с историей болезни. - Лентяй! Знаешь, когда к тебе подходят сорокалетние мужчины и задают странные вопросы, предлагают конфеты и покатать на машине - не соглашайся! Случится плохое, жалеть ведь будешь, мой недалекий дружок. Хотя... Может, с твоей точки зрения это и не будет плохо. Нахал продолжал грызть ручку, листал историю и молчал. - Вот гад, - шепнул я, склонившись к его шее. Реакции какой-нибудь хотелось страшно: пусть покричит, повозмущается, продемонстрирует невысокий уровень IQ, наивность, глупость, ну! Он молчал и не реагировал на мое пыхтение за его спиной. Я бессильно упал на диван. - И кстати, сегодня у нас по-любому ничего не получится, потому что я оставляю тебя на дежурство. - Почему, Андрей Евгеньевич?! - о, вот, включил оскорбленную невинность. Уже хорошо. Уже весело. Люблю. - Потому что... просто потому что. Я нетолерантный. Я такой ужасный в твоих глазах, что это просто станет малюсенькой галочкой в твоем огромном списке моих отрицательных качеств. Я прав? Он сжал губы, швырнул планшет на диван и сел. - Я знал, знал, что Иван Натанович вам расскажет! Я же его просил! Я знал, что вы меня не поймете! - Да что я? Я - это цветочки! Вот когда Лобанов с Романенко узнают... Америкашечка прищурился. - Мне все равно. Я не стыжусь своей семьи, Андрей Евгеньевич. Так или иначе, они мои родители, и мне все равно, что вы - или кто-либо еще - об этом думаете. И зачем ты такой умный-разумный, чудовище? Я лежал на диване напротив, подперев голову рукой, глядел на него... Он чем-то напомнил мне нахохлившегося воробья. Я улыбнулся. - Что? - тут же спросил он враждебно. - Я разве сказал что-то смешное? Я сел. - Безумно! Оборжусь сейчас, а что, не видно? Иди работай, лентяй! Этот тормоз Пржевальского неутешительно долго хлопал глазами, комкал халат в сгибах на локтях, пару раз открыл рот по-рыбьи. Я бы и дальше восхищенно наблюдал эту пантомиму "Бесконечное удивление и непонимание", потому что с каждой секундой все больше разубеждался в том, что в семье голубых можно вырасти нормальным человеком, но Ричардс все же пришел в себя, цапнул планшет и встал. - Э-э-э, окей, я понял. Я вот тут хотел спросить, один симптом портит всю картину, очень нетипичный... Теперь настала моя очередь морщиться. Он протянул мне историю болезни, я проглядел. - Что, мозги затуманило? Тебя Купитман ничем не поил, не? Ричардс покачал головой. Я тоже потряс головой, передразнивая его. Порой отсутствие у него чувства юмора сильно меня раздражало. Сильнее, чем все другие его недостатки, вроде наивности и чересчур гладких, не по-мужски нежных ладошек. - Сделай ему глубокий анализ крови, креветка. Я вернул ему, неловко улыбающемуся, планшетку, и он поспешно убежал. Да. Если уж Лобанов и Романенко узнают о сием досадном факте биографии Ричардса, то не от меня. Мне внезапно расхотелось над этим смеяться. В конце концов, америкашка, как это не печально, являлся самым нормальным человеком из всех моих обалдуев. Хотя и не очень-то трудно быть самым нормальным среди ненормальных.