Фил.

Слишком много пошлых фантазий на три часа рабочего времени. Слишком много отвратительно личных подробностей половой жизни моего интерна. Джессика. По-простому – Джесс. Ну и дура же ты. Почему, интересно, я так уверен в том, что она и не думает там об этом обете верности, который мой наивный дурачок так пылко блюдет? Говорят, противоположности притягиваются. Вот взять хотя бы нас с Кисегач или Левина с Любой – и гипотеза эта, считай, доказана. Так что Джесс представлялась мне довольно вульгарной особой без намека на мозг; длинноногая блондинка-брюнетка-рыжая (потому что красится стабильно раз в месяц, а вообще цвет ее волос особой роли в моих мыслях не играл) в короткой юбке и жвачкой в ярко накрашенном рту. Я разбирал истории болезней только что поступивших пациентов. Думал просмотреть дома, чтобы завтра решить, кому кого раздать: кому потреплет нервишки истеричный Романенко, кто будет терпеть нытье Черноус, кого оскорбит Лобанов, а кому достанется рецепт с дорогущим лекарством от Ричардса. Последний сидел рядом с ужасно озабоченным видом. Первое время он тоже чего-то рылся в этих тонких папках-листах, потом, стоило Лобанову уйти, перестал. Откинулся на спинку дивана и замер. Я не обращал на него внимания и почти закончил с историями, когда он обреченно шепнул: - Help me. Че это он? Я сначала не понял; решил, что он, таким образом, просит помочь на дежурстве. Что, все-таки решился по клубам пробежать, понацеплять трипперов и гонококков? На всякий случай я все же решил спросить. - И чем тебе хэлп, опухоль в теле медицины? Я за тебя дежурить не буду. Раньше надо было думать, и, желательно, головой, а не… - Я понял, понял! Я не совсем про это… - «Не совсем про это». Звучит интересно. Интригует. Излагай. Я застегнул портфель и повернулся к нему. Ричардс царапал свое колено одной рукой, второй теребил пуговицы на халате, и выглядел – ни дать, ни взять – как стеснительная проститутка. Опустил глаза, покраснел, кусал губы. - Шнелле, шнелле, я не собираюсь здесь до ночи сидеть, на сегодня это твоя обязанность! Вообще смотреть на его умственные, и, похоже, еще и этически-нравственного характера (потому что неспроста, ой неспроста появились эти два красных пятна на его скулах) потуги было и интересно, и занимательно. Такая пища для издевок! - Я… я… мне кажется, вы не поймете меня, но больше меня никто не поймет, я не знаю, к кому обратиться, и вы мне нравитесь, и я подумал, может, я вам тоже, и вы не будете против… Я начинал понимать. И то, что доходило до моего воспаленного после рабочего дня мозга имело чрезвычайно похабный подтекст и вызывало в воображении совсем ужасные картинки. Но я все еще тешил себя надеждой, что все понял неправильно. Бог знает, что там имеет в виду америкашка. У нас и у них за одними и теми же словами порой прячется совершенно разный смысл. - Чё-чё-чё? – я прищурился и навис над ним, поставил руку на подлокотник, чтобы подлец не вздумал сбежать. – А ну-ка поясни! Он долго смотрел на меня чрезвычайно виноватым взглядом, поджимал губы, потом шепнул на ухо, касаясь его мокрыми горячими губами: - Fuck me. Я думал, я умру на месте. От шока, от его наглости, от неожиданности, в конце концов. - О как. Я взял себя в руки, обнял его за плечи и, содрогаясь от смеха, сказал: - И с чего ты решил, озабоченность ты в квадрате, что я пойду ради тебя на гомосексуализьм? Я что, давал какие-то намеки, как-то себя не так вел? Или, может быть, ты в какой-то момент стал принимать мои оскорбления за своеобразный харассмент? Он молчал, опустив глаза. Это было немного на него не похоже, но и ситуация была нетипичная. Это начинало навевать скуку. Монологи не были моей сильной стороной. Я встал с дивана и пошел за плащом, по пути наставляя моего чересчур смелого дебильчика: - Холодный душ тебе товарищ, товарищ Ричардс! Вечный, неизменный, а, главное, немой холодный душ! Если уж решил хранить верность своей Джессике Ланж, не ищи лазеек вроде гомосексуализма. Не оскорбляй сексуальные меньшинства. - Я никого не хотел оскорблять! – обиженно воскликнул он. - Ни вас, Андрей Евгеньевич, ни сексуальные меньшинства! Мое имя в этом предложении прозвучало очень странно. ОЧЕНЬ. И сказано было каким-то двусмысленным тоном, как будто я, как минимум, относился к этим меньшинствам, как максимум – был самым ярким их представителем и главным заводилой. Я, как обычно, не сдержался, подошел к дивану, и, не дождавшись, когда он обернется, надавил двумя пальцами на его горячий светлый лоб. Тот покорно опустил голову на спинку дивана. Я склонился над ним, и, думая, до чего же странно, наверное, все это выглядит со стороны, прошептал (как мне казалось – довольно грозно): - НИКОГДА – слышишь? – НИКОГДА больше не употребляй мое имя и «сексуальные меньшинства» в одном предложении! Я едва успел закончить; окончание последнего слова утонуло между моими и его губами. Эта сволочь, не стесняясь никого и ничего, не боясь быть обруганным и выгнанным из больницы обратно в свои сраные Штаты, держал меня за шею и слюнявил мой рот своими искусанными горячими губами. Это было верхом наглости! И верхом смелости тоже. Этот срам, именуемый по недоразумению поцелуем, продолжался секунд пять. Я терпел, я позволял… Да кого я обманываю? За пять чертовых секунд мне показалось, что я вовсе даже не против сделать с ним то, о чем он так несмело просил. Я думал, что… а чем плохо, собственно? Он кажется разумным, симпатичным, и просит немного… А мне же несложно оказать эту маленькую, взаимно-приятную услугу? Мне всегда было не сложно изменять своим принципам. Я сказал: - Я делаю это только ради работы, чтобы ты мне потом не трахнул какую-нибудь пациентку… Я понял, что, скорее, сказал это для себя, чтобы оправдаться перед своей совестью. О совести в ту ночь я больше не вспоминал.