Dieu et Paris

Грантеру снится Анжольрас, сидящий на стуле в пустом «Мюзене». Он глядит на Париж сквозь пробитую ядром дыру в стене. — Мы сделали это… — тихо говорит юноша, когда Эр приближается к нему со спины. — Мы победили? — Да. Он оборачивается, а на лице его сияет улыбка. Та самая, которую так желал когда-нибудь увидеть художник: широкая, капельку нежная и сопровождаемая светящимися глазами. Грантер невольно улыбается в ответ и опускает руку на плечо сидящего, чуть сжимая ткань красного, несколько грязного камзола. — Прости, что не верил тебе. Я думал, что люди испугаются и никто не станет нам помогать. — Это уже не важно. Сегодня мы выйдем на площадь и объявим о свержении революционеров. Чтобы все знали, что будет с теми, кто пойдет против Короля, мы покажем им головы убитых «Друзей Азбуки». — Что.? — Эр не верит своим ушам. Он дергается в сторону, но цепкие пальцы хватают его за запястье, не давая двинуться. — Это не ты. — Это я, Эр. — Нет, ты бы никогда меня так не назвал! Ты ведь терпеть не можешь сокращения! — юноша чувствует нарастающий страх, глядя в бездонные темные глаза не своего лидера. Он не может двинуться с места, его ноги будто вросли в пол. Все, на что он способен — с ужасом смотреть на Анжольраса и легко мотать головой, отрицая услышанное. — Ты говорил, что имя — паспорт человека, а использование кличек — это преступление против личности. — Твою печаль не выразить словами. У пустых столов стоят пустые стулья, посмотри. Здесь твои друзья говорили о революции, здесь они зажгли ее огонь. Пили, пели песни о завтрашнем дне, который не наступил. Потому что все они теперь мертвы, их больше нет. Думаешь, они простят тебе, что ты до сих пор жив? Что не был с ними в тот момент, когда их поразили пули? Я был прав, думая, что ты не придешь. Знал, что ты не дурак, в отличие от остальных. Студент в красном скалится, выпуская руку дрожащего от шока Эра. Он встает, опрокидывая стул, и поворачивается корпусом к юноше, разводя руки в стороны. Белая рубашка под камзолом покрыта многочисленными кровавыми пятнами, и самое большое — в районе груди — свежее, а в центре его огромная рана от гвардейского штыка. — Революция мертва! Пробуждение было настолько резким, что Эр не сразу понимает, где он и что происходит. Он вскакивает с койки в холодном поту, ошарашенно оглядывается по сторонам. Комната, постель, кошмар… Революция… Он все проспал. Юноша выбегает в коридор и замирает уже там: вокруг абсолютная тишина, а «Мюзен» не изменился с того момента, как из него вытащили всю мебель для построения баррикады. Неужели они и вправду победили? — Они наверху! — раздается где-то из восточной части здания, после чего следуют выстрелы. Шаги на лестнице. Грантер мчится в ту сторону, не думая, что и как. Просто бежит наверх, зная, что так правильно. В комнате несколько гвардейцев и все они стоят, целясь в угол. Эр вваливается в комнату и замирает, встречаясь взглядом с Лидером в Красном. И вновь этот взгляд, что был при сожжении бумаг. Настоящий Лидер, почти невредимый, за исключением высохшей на лице крови, хоть и не его, и грязной одежды. — Я надеялся, что ты проснешься, когда все закончится. — Я говорил, что готов умереть за тебя, вместе с тобой. Юноша пробивается сквозь солдат и встает рядом со своим командиром. Он не за революцию, но он за своих друзей, за жизнь или смерть с ними. За Анжольраса. — Так мне не страшно умирать. — Я теперь понимаю, что чувствовал Мариус. — Да, я тоже. Революционеры переплетают пальцы, будучи готовыми к расстрелу. Бесстрашные, верные и гордые. Это правильно — погибнуть вместе, как герои. — За Республику! — кричит лидер. Грантер закрывает глаза. Выстрелы. — Если бы ты выпил со мной тогда, мы бы оба проспали революцию. И остались бы в живых. — Я не мог оставить Друзей. — А меня смог. — Ты всегда был мне больше, чем другом. Анжольрас погибает за свой личный Париж. Эр — за своего бога — златовласого Аполлона.