Dieu et Paris

Этим вечером на удивление трезвый «пьяница» вновь застает командира за столом в компании бумаг, только на этот раз революционер не роется в них, бегая глазами по строчкам и ища нужный листок, а понемногу складывает их в жестяное ведро, отдавая во власть огню. Остается лишь пара листов — план отступления и речь, на случай победы. — Ты правда веришь в это? — интересуется Грантер, глядя на карту района Сен-Мерри, где и находится их баррикада. — Я должен. Они оба понимают, что в случае поражения отступать будет некуда: улица, проходящая по обе стороны от «Мюзена» — круговая, не имеет никаких закоулков, где можно было бы переждать. — Ты все еще можешь уйти. — Я говорил, что готов отдать за тебя свою жизнь. Без тебя мне нечего будет делать в Париже, будь он свободным или нет. Я не смогу толкать такие пламенные речи, как ты, взывать к народу. Не смогу держать лицо. Мне все равно на Францию, ты уж прости. Я никогда не мог бы стать для тебя Парижем, за который стоит бороться. Анжольрас молчит, глядя, как пламя уничтожает его труды. Грантер смотрит на своего лидера, своего личного бога и понимает, что этого человека не сломить. Внутри того бушует ураган и отнюдь не из-за приближающейся засады, не из-за страха смерти. Из-за того, что Грантер для него и есть Париж. Когда он падет, то жизнь пойдет дальше, но будет ли оно стоить того? — Я боюсь… — …стать как Мариус? — Да… — А еще потерять тебя, потерять друзей и остаться в живых. Очнуться среди развалин и понять, что все мертвы. Только я остался. И эти смерти действительно ничего не изменят. — Можно попросить тебя об одолжении? — Эр, как и прежде, вглядывается в лицо лидера, ища хоть какое-то изменение в его выражении. — Каком? — они встречаются взглядом, и «пьяница» видит в обычно горящих голубых глазах глубокую печаль, отчаяние и усталость, от чего ему становится не по себе. Он давно хотел увидеть, как слетает маска с всегда холодного к проявлению эмоций студента, но сейчас он готов на все, лишь бы забыть этот раздирающий душу взгляд. — Выпей со мной. Все Друзья собираются у подножья баррикады, передавая бутылку вина по кругу. Анжольрас не говорит ничего об этой затее, даже не думает, потому что осознает: ребятам это нужно. Вероятно, это их последнее пиршество. — Выпей со мной за прошедшие дни, — тихо поет Грантер, салютуя стоящему в стороне лидеру бутылкой. — Неужели это — страх умереть? Будет ли помнить тебя мир после твоего падения? Возможно ли, что твоя смерть ничего не стоит, что твоя жизнь — всего лишь очередная ложь? Революционер в красном камзоле, подпирая плечом дверной проем, наблюдает за своими единомышленниками: даже сейчас, под страхом смерти, глаза у них блестят от готовности к предстоящему, а рты расплываются в улыбках. Анжольрас старается не глядеть на Эра, который, распевая очередную песню о восхвалении Франции, не спускает глаз с лидера. Теперь в этом взгляде нет насмешки или вызова, но появились любопытство и уважение. Если бы он знал, что юноша всегда смотрел именно так: мягко, пока он не видел. Анжольрас не смотрит в ответ, потому что не сможет сейчас надеть каменную маску, чтобы спрятать нарастающее с каждым часом ожидания напряжение, волнение и страх. Вместо этого он смотрит на новичка в их рядах — Жан Вальжана. Тот с тихим воодушевлением оглядывает все, что находится по эту сторону баррикад, но в его взгляде четко читается жалось ко всем здесь присутствующим. Кажется, все уже давно осознали, что им не пережить эту ночь, и лишь сейчас это понимание дошло и до лидера. — Курфейрак, — наконец подаёт голос юноша. — Ты на дежурстве. Не падайте духом, ребята! Он смотрит на Грантера и коротким кивком приглашает его пойти следом, и лишь после скрывается в здании. Этим вечером Аполлон специально спаивает своего Диониса, чтобы спасти ему жизнь. Подливает вино в быстро пустеющий стакан и избегает ответов на любые вопросы со стороны (приятно) удивленного Грантера. Пьянеет художник настолько медленно, что Анжольрас успевает побеспокоиться о возможной нехватке выпивки для осуществления своего плана. — К чему все это, Аполлон? — настойчиво спрашивает художник, хватая лидера за кисть, тем самым останавливая того. — Ты никогда не поощрял распитие алкоголя. — Сейчас, возможно, тянутся последние часы нашей жизни, — с грустью отвечает Анжольрас. — Неужели ты хочешь погибать с мыслью о неопустошенном баре «Мюзена» с лучшими винами Франции? Грантер не отвечает не столько из-за опьянения, сколько из-за желания поддаться. Ведь когда еще он удостоится внимания своего Бога? Когда сможет поговорить с ним? После грядущей ночи, скорее всего, никогда. Он без стыда разглядывает величественный профиль Анжольраса, размышляя о том, что такое лицо не достойно битвы. Оно достойно быть изображенным на лучших холстах и самыми дорогими красками, достойно висеть в каждом музее мира и поражать людей своим великолепием. Грантер хотел бы, чтобы жители всего мира заинтересовались Анжольрасом и воспели его подвиги. Он лично хотел бы внести имя лидера в историю. Они изредка — мимолетно — соприкасаются руками, и отдергиваются так, будто обжигаются друг об друга. У Грантера руки теплые и мягкие, покрытые редкими каплями застаревшей краски. У Анжольраса длинные холодные пальцы и жесткая, покрытая мозолями кожа из-за частого контакта с бумагой и письменными принадлежностями. — Ангелы не должны участвовать в войне, особенно быть ее предводителями, — бормочет уже совсем пьяный художник, стараясь сфокусироваться на сидящем рядом богоподобном юноше. Тот делает вид, что не слышит, буравя взглядом столешницу и нервно постукивая по ней своими изящными пальцами. Зачем же ты говоришь такое, Грантер? Почему заставляешь меня сомневаться в своих действиях, заставляешь чувствовать то, чего я не знал ранее? Наливая тебе вина я спасаю не только твою жизнь, но и свое сердце, чтобы оно не разбилось вдребезги при виде твоей смерти. Когда Эр пребывает в практически бессознательном состоянии, Анжольрас отводит его спать в самый дальний уголок «Мюзена». Там его точно не найдут, ведь все сопротивление будет располагаться прямо перед зданием. Лидер укладывает пьяного на койку, задерживается всего на мгновение, чтобы коснуться губами его покрытого испариной лба. Большего он не может себе позволить. Даже мечтать об этом не имеет права. — Прощай, Грантер. Надеюсь, что ты проснешься в свободной Франции.