Я тебе нужна?

      Мое детство никак не назовешь счастливым. Детские годы совпали с началом Великой Отечественной войной. И хоть мы и жили в более незатронутом районе, мой отец, как и все мужчины, готовые выступить против врага, ушел на фронт. Но он не вернулся. Война забрала его. Я смутно помню, как он выглядел, и только благодаря старым фотография и рассказам бабушки пробелы восстанавливаются. Зато я никогда не забуду лицо своей мамы и тот день… Как она вышла забрать почту, а потом вернулась совсем другим человеком. В руках у нее было распечатанное треугольное письмо. Похоронка. Я тогда не знала, что оно значило, но по лицу мамы, даже тогда, в шесть лет, поняла. Папа больше не вернется.       После этого известия, маму словно подменили — красивая и сильная, она превратилась в убитую морально, с разбитым сердцем, пустую оболочку. Она сильно похудела, под глазами залегли мешки, не обращая внимания и не прислушиваясь ни к кому, она до того забилась в себе, что начала искать облегчение только в алкоголе. Она стала пить. И пила по-страшному. Она могла неделями пропадать в барах, в различных переулках, бросая меня дома совсем одну. В этом возрасте ребенку нужна материнская забота, но я ее больше не получала.       Бабушка — единственный человек, который заботился обо мне. Она не бросила — забрала к себе на ферму, чтобы я не видела, как моя мама убивается. Не стану скрывать, это было единственное хорошее воспоминание, которое у меня осталось из детства… после смерти папы.       Бабушка была права, когда говорила, что природа поможет ребенку. Чистый воздух, прозрачная река, которая текла возле нашего красного двухэтажного домика, и куда обычно я ходила ловить лягушек, в поисках принца; зеленые и с различными цветами радуг цветы — все это запечатлелось в моей детской памяти. Бегая по полям, беззаботно и счастливо, я и не подозревала, что всему этому вскоре придет конец.       Бабушка прожила долгую, но может не такую счастливую жизнь, как бы хотелось. После ее похорон, мама забрала меня к себе обратно. Она уверяла, что бросила пить. Но это было не надолго. Война закончилась, и вскоре она нашла себе нового мужа, а мне — нового отца. Но он оказался не таким уж «восхитительным», как она его нахваливала. Я и до сих пор задаю себе вопрос: что она могла в нем найти?       Он был младше нее на десять лет; маме было тридцать восемь. Не работал, любил гулять, часто не ночевал дома. И именно из-за него мама вернулась к алкоголю, только если раньше она пила одна, теперь у нее была компания в его лице.       Каждый Божий вечер они устраивали пьянку, выгоняя меня либо к себе в комнату, либо на улицу, где мне приходилось всю ночь спать в сарайчике, укрывшись старыми покрывалами и вытирать отчаянные слезы.       Шел двенадцатый год моего рождения. Его я помню как «туманный год», потому что все шло так смутно и быстро. Именно тогда у мамы обнаружили рак. Узнав это, отчим не долго оставался у нас. Бросив мою маму без мужской поддержки и без денег, он сразу же пропал. И чтобы хоть как-то облегчить нам жизнь, мне пришлось искать работу. Но куда можно устроиться двенадцатилетнему ребенку, особенно девчонке?! Разносить почту? Чистить обувь?       Выбора нет.       Устроившись сразу на несколько работ, мне приходилось каждый день трудиться не покладая рук, добывая средства на пропитания и на лекарства.       Было просто невыносимо видеть, как мама потихоньку, день за днем, умирает. Каждую ночь я засыпала рядом с ней в сидячем положении, и каждый раз просыпалась, когда она начинала бредить или задыхаться.       Я чувствовала, что ей осталось недолго, что в любой день она может вообще не проснуться, и что каждая минута, проведенная с ней, хоть в молчании — бесценна.       Однажды у нее начались сильные приступы, и на следующий день она умерла. Последнее, что я от нее услышала, так это тихое имя моего папы, а дальше протяжный последний выдох. И конец. Ее синие, уже давно без горящего блеска, глаза закрылись навсегда.       На утро я вызвала доктора. Тело мамы отвезли в морг, и в тот же день ее похоронили. Всё, что я помню, так это лицо мистера Бобкса, который позвонил куда-то после похорон. Меня посадили в машину и отвезли домой. Там меня ждал сюрприз. Отчим сидел на кухне с траурным видом. Они о чем-то долго беседовали с мистером Бобксом, подписывали какие-то бумаги. Все это время я стояла возле лестницы и наблюдала за ними. Я чувствовала, что надо что-то сделать, что это все не к добру, что именно сейчас решается моя жизнь.       Тут мистер Бобксом встает из-за стола, жмет руку отчиму и направляется ко мне, и именно он рассказал мне, что теперь мне придется жить с ним — человеком, который испортил жизнь мне и моей матери. Тогда я мечтала умереть.

***

      Целых три года я живу с ним. А точнее он со мной, в нашей квартире. Видимся мы с ним не так часто. Он пропадает до самого утра, приходит только вечером. В это время я чувствую хоть какую-то свободу. Свободу от него. Убираю после него бардак, готовлю еду из запасов, которые у нас есть, и поднимаюсь наверх, к себе. И сижу там до самого утра, пока не услышу, как входная дверь снова не захлопнется и я не останусь одна.

***

      Очередной беспорядок: по всюду лежат бутылки от спиртного, разные упаковки от сигарет и еды. На столе разбухшие крошки хлеба, смешанные с разлитой водкой. Кругом грязь, беспорядок и вонь. Всё впитало в себя этот убийственный запах резкого спиртного и вонючих сигар.       Подхожу к маленькой форточке и открываю ее, впуская свежий весенний воздух. С тяжелым вздохом берусь за совок и веник и принимаюсь убирать.       Через час кухню можно было назвать более-менее чистой. Понимаю, что это ненадолго, и вечером тут опять будет полный разгром. Со злыми мыслями хватаю спички и иду во двор, сжигать мусор.       Как мне все это надоело.       Хочется просто взять и пропасть. Или… улететь.       Поднимаю глаза к небу: летит стая журавлей. Вздыхаю.       Да… Улететь! Подальше от сюда. От проблем. Одиночества. Подальше от него!       Порой мне просто хочется взять и опустить руки. Сдаться. Но разве от этого мне станет легче? Что это мне даст?! Если я сдамся, то что? Жизнь… она не изменится, наоборот, тогда возникнет вопрос: а зачем мне жить?       Нет. Пускай я буду замкнутой, одинокой, нелюбимой, буду каждый раз вздрагивать, когда услышу, как открывается входная дверь и шаркающие шаги раздаются подо мной. Но я не сломаюсь. Моя мама болела — я не сдавалась. Когда никак не могла найти работу — тоже, до последнего искала выход. И тут тоже не буду опускать руки. Проживу с ним три года и уйду. Соберу вещи, и прощай.       Улыбнувшись уголками губ, высыпаю мусор в кучу, зажигаю спичку и бросаю. Потихоньку огонь разгорается, превращая на своем пути бумажки в пепел. Тихий треск раздается от кортоновых коробок. Легкий ветерок поднимает к верху сгоревшие остатки, играя с ними по воздуху, а те красиво кружат, описывая различные плавные траектории. Я, словно зачарованная, наблюдаю за этим, пока дым не начал слепить. В глазах неприятно защипало, полились слезы. Бегу домой быстрей умываться.

***

      Лежу на кровати и смотрю на серый потолок. Вокруг полумрак. Из открытого окна дует прохладный весенний ветерок, играя со шторами, заставляя их подниматься, а потом опускаться, будто делая выдох-вдох. С неба на меня смотрит, еле-еле выглядывая из-за туч, месяц.       Поворачиваюсь на бок и пытаюсь хоть как-то заснуть. Но тут же открываю глаза.       С улицы доносится мелодия.       Прислушиваюсь.       Такая нежная, легкая и красивая. Не удержавшись, подбегаю к окну, чтобы лучше услышать.       Если сначала она играла тихо, то сейчас, словно набрав силу или увидев слушателя, стала доноситься громче и ясней.       По игре я не могла определить, какой инструмент издает такую прелестную мелодию. Мне стало так легко… и хорошо. Я бы отдала все, чтобы только она не прекращала звучать, лишь бы испытать снова это чувство воздушности.       Но все исчезло. Вместо этого опять появилась раздирающая пустота, одиночество, непонимание и обида. Эйфория покинула меня, забирая то самое тепло, которое мне так не хватало.       Снова слышится тихое стрекотание кузнечиков, шелест листьев и вой соседских собак. Но теперь к ним еще прибавился крик моего отчима. Он звал меня.       Медленно отхожу от окна и, так же лениво, спускаюсь вниз.       Отчим сидит за столом в непривычной для него позе: спина чуть-чуть сгорблена — отличается от той осанки, когда он пьян, — одна рука небрежно лежит на спинке стула, другая — покоится на столе, в ожидании ударяя подушечками пальцев об стол.       Сперва на удивление кажется, будто он трезвый. Но, чем ближе подходишь к нему, тем сильней уловим запах спиртного.       Поворачивается ко мне лицом и медленно разглядывает. Я понимаю, что мы с ним не часто встречаемся, так как я стараюсь избегать его. Но даже если и бывают такие моменты, когда волей-неволей попадаешься ему, то такого масленого выражения лица я у него еще никогда не видела.       Его взгляд скользит по моим слегка растрепанным светлым волосам, потом не спеша спускается вниз, скользя по плечам. Замирает на области груди, которую облегает ночнушка.       Мысленно даю себе тысячу подзатыльников. Из-за этой мелодии я совсем выпала из реальности и вышла к нему в таком виде, забыв набросить хотя бы шаль.       Вжав голову в плечи, находясь под этим внимательным взглядом, я положила руки крест на крест.       Так то лучше.       Он поднимает свои глаза на мое лицо — в них я вижу маленький огонек. Но что он означает, я не могла понять. На лице отчима расцветает кривая ухмылка.        — Подай мне еду, милая.       Ежусь от этих слов. Он еще ни разу не называл меня так. И звучит это как-то странно и… грязно.       Смутившись, но без вопросов подхожу к холодильнику и достаю тарелку с макаронами. Мысленно прошу Господа дать мне сил, чтоб вытерпеть его присутствие.       Высыпаю содержимое на сковороду и грею ее. Даже не смотря на него, чувствую гуляющий взгляд. Слышу скрип стула по полу, и через секунду теплые руки ложатся на мою талию, придвигая к чужому телу.       — Что… что Вы делаете?       Хватаюсь за ладони отчима, пытаясь отлепить их от себя.       Но кроме как вызвать безвучный смех, мне ничего не удается. Еще сильней он прижимает меня к себе, притягивая за собой к стулу. Усевшись, заставляя сесть к нему на колени.       — Знаешь, милая, это было было большой ошибкой приходить ко мне в таком виде, — шепчет на ухо, вызывая по телу дрожь страха и отвращения.       — С этой прической, — зарывается носом в мои волосы и делает вдох. — Какой запах…       Пытаюсь вырваться, но железная хватка не дает мне это сделать.       — Тише, тише, — шепчет он в мои волосы и, немного отстранившись, продолжает спускаться вниз своими руками, останавливаясь на талии. — Я и не знал, что у тебя такое красивое белье.       Голова идет кругом от таких слов и действий. На глазах собираются слезы, а изо рта вылетают различные просьбы. Кричать смысла все равно нет. Никто не услышит. От этого становится еще хуже.       Чувствую, как тонкая лямка пижамы спускается с плеча, оголяя его полностью. И через секунду на ее месте становится жарко от мокрого поцелуя.       Не могу больше терпеть это. Тошнота подкатывает к горлу, чуть-чуть и меня вырвет на него. Сжимаю крепко кулаки. И, наклонив быстро свою голову, сильно кусаю где-то между ключицей и плечом.       — Ах ты маленькая дрянь! — зашипел отчим, сбросив меня с колен.       Падая на спину, не теряю времени. Быстро встаю и, подбежав к плите, хватаю горячую сковороду и, замахнувшись, бью его по голове.       Но видимо не сильно, так как вместо того, чтобы потерять сознание, отчим издает звериный вой, который разносится по всему дому. Страх переполняет меня с ног до голову, заставляя сердце застучать где-то в пятке.       Бросаю посуду и бегу наверх. Как метеорит залетаю в комнату и с такой же скоростью толкаю большой шкаф к двери, пытаясь хоть как-то забаррикадировать дверь.       Слышу тяжелые шаги и рык. И вот в дверь начинают вламываться.       — Сучка, живо открой! Открой! Или я тебя убью!       Хочу крикнуть, что он меня и так убьет, но времени нет. Шкаф в любую минуту может не выдержать. На скорую руку одеваю на ночнушку первую попавшуюся одежду. В голове пульсирует, руки дрожат, а глаза мечутся по всей комнате.       Подхожу к окну и уже собираюсь забраться на него, как шкаф с грохотом падает, и через мгновенье из-за двери показывается разъяренный отчим с красным ожогом в виде круга на лице. Его глаза горят пламенем, а в руках ремень.       Он хочет избить меня им до смерти.       Без промедления забираюсь на подоконник и уже собираюсь спрыгнуть с него, как вдруг отчим с диким воем оказывается рядом и мертвой хваткой хватается за подол платья.       — Не уйдешь, я сказал! Не уйдешь, сука!       С силой тянет меня на себя. Я кричу, пытаюсь вырваться, бью его ногами. В голове крутится мысль, что это конец. Как вдруг, откуда ни возьмись, кто-то проносится мимо меня, а через секунду я вижу силуэт человека. Он хватает меня за руки и мощно дергает на себя, так, что ткань платья не выдерживает и рвется из-под рук отчима.       Ноги отрываются от подоконника, и по реакции, готовясь к встрече с землей, закрываю глаза. Но вместо боли, чувствую воздушность. Открываю глаза и не верю им.       Я лечу… Лечу!