Любовь сама рисует крылья

Неважно то, что крыльев нет. Любовь сама рисует крылья.

      Удачно приземлив четверной флип, Юри сделал пару кругов по катку и подъехал к бортику, где ему вовсю аплодировали тройняшки. Визитная карточка его любимого тренера, один из сложнейших прыжков казался покоренным. Процент успеха рос, правда, если Юри не думал о технике, о том, что после флипа еще каскад, пара четверных, вращения, дорожки. Иногда стоило начать катать программу — и не давались даже тройные, ноги подкашивались от одной мысли о том, что он выйдет на один лед с Виктором в Чемпионате Мира, будет соревноваться с ним. Надо собраться, взять себя в руки, но Юри каждый раз представлял, как Виктор сияет улыбкой, разминаясь у бортика в ожидании выхода, и падал, падал, не испытывая ни капли горечи. Лед не постель, здесь нельзя было таять и поддаваться. Здесь нельзя было терять голову от улыбки самого дорогого на свете человека.       Они вместе так решили — расстаться на время, чтобы удивить друг друга. Хотелось усилить программу максимально. Страшно, сердце колотится перед каждым заходом на прыжок, но восхищенная мордашка Виктора стоит всего золота мира вместе взятого! А там, в шаге и Юрио, Отабек, Джей-Джей — юные бойцы, которые точно не позволят передышку. Виктор часто говорил, что нужно стимулировать себя, верить в свою силу, мысленно твердить: «Ты сможешь со всем справиться и вырвать зубами ту медаль, какую заслуживаешь». Юри нужно было только золото. После серебра на прошлогоднем Гран-При, он был просто обязан забраться на верхнюю ступень пьедестала и стать для Виктора любящим мужем, сильным, настоящим чемпионом — только такого заслуживал прославленный фигурист. Но Виктор вышел на лед сам. Вышел и снова покорил все возможные вершины так легко и непринужденно, словно отдыхал во время выступлений. Словно воздух сам держал его, пока он крутил обороты сложнейших флипов и риттбергеров. Юри оставалось лишь завороженно наблюдать за триумфальным возвращением своего кумира, тренера, любимого и мечтать о том, чтобы Виктор так же внимал его катанию.       С замиранием сердца Юри полночи смотрел прямой эфир с Чемпионата Европы. Удивительный, сияющий еще сильнее, чем прежде, Виктор парил надо льдом в своих выступлениях. Невероятная скорость, сильные, уверенные прыжки… и тело, создающее собой музыку. Оказывается, пока он был тренером, сам учился у Юри, становясь не просто ледовым актером, надевшим очередную маску, а тем, кто по-настоящему прожил историю. Им невозможно было не любоваться, особенно в тот момент, когда в очередной раз губы прикоснулись к золотой кругляшке медали. Юри тысячу раз пожалел, что не стоял тогда за кулисами с огромным букетом цветов и не встречал победителя объятиями. Зато после выступления Виктора он понял, что должен сделать невозможное — отобрать золото у самого Ледового Бога на грядущем Чемпионате Мира. И нельзя расслабиться ни на секунду, нельзя поддаваться чарам любви. Напротив, надо направить всю свою страсть в произвольную программу.       Снова разогнавшись на катке до скорости, близкой к скорости катания Виктора, Юри прыгнул каскад флип-тулуп, но оба прыжка оказались в три оборота. Разочарованно вздохнув, он взял бутылку воды и сделал пару глотков, раздумывая, как еще улучшить технику исполнения.       — Юри, ты стал просто невероятен, — восторженно произнесла Юко, а позади нее закивали тройняшки. — Такая скорость, выразительность, высота… Виктор и в правду изменил тебя.       — Пожалуй, — Юри смущенно улыбнулся. — Ладно, на сегодня закончу. К Чемпионату я должен быть в лучшей форме. Виктор меня убьет, если узнает, что я почти не отдыхаю.       Выйдя с катка и переобувшись, он отправился в душевую и потому не услышал разрывающегося в шкафчике мобильного. Только дома Юри, собираясь отзвониться своему очаровательному тренеру, взглянул на дисплей и удивленно присвистнул. 12 пропущенных! И чего это понадобилось Юрио сейчас? У него же сейчас день в разгаре, наверняка, должен быть на тренировке… Стоп. Сообщение?       Виктор в больнице.       После Юри не помнил почти ничего, эти сутки выпали из жизни. Сквозь пелену: аэропорт, регистрация, посадка. Сердце оборвалось.       Виктор в больнице.       Этих слов хватило, чтобы сорваться, побросать вещи и вылететь первым же рейсом в Петербург. Изматывала ожиданием регистрация, туман перед глазами превращался в текущие по щекам слезы. Юри чувствовал, каждой клеточкой тела чувствовал исходящий от сообщения Плисецкого холодный и жесткий призыв.       Виктор в больнице.       Сколько бы Юри не набирал знакомые русские номера — все они оказывались недоступны, молчали социальные сети, такие нужные сейчас, в экстренной ситуации.       Виктор в больнице.       Предчувствие страшного сдавливало виски ледяными пальцами.       Какая же это была ужасная ошибка — разойтись, разъехаться в разные концы света, пусть даже и на время!       Все без толку. Снова и снова. Только длинные, режущие слух гудки в ответ. «Пусть все будет в порядке… Пожалуйста, пусть с Виктором все будет в порядке, — мысленно умолял он, сжимая в руке телефон. — Пусть по приезду я лучше выслушаю очередную его лекцию, услышу, что зря паниковал…»       Отправив Юрио сообщение с просьбой написать адрес больницы, он сел в самолет и выключил телефон.       Пулково. Почти ночь. Юри с трудом помнил, как вообще добрался до больницы. Кажется, его встретил Георгий, говорил, что не нужно волноваться, Виктор крепкий, с ним обязательно все будет хорошо. Почему-то Юри не поверил этим словам. Он физически ощущал, как дрожал голос Поповича, и в груди холодело. Машинально бросая извинения, Юри прямой наводкой поднялся на верхний этаж в хирургическое отделение, остановился в конце коридора у палаты без номера. Рядом стоял, переминаясь с ноги на ногу, бледный и злой Фельцман. Оглянувшись на Юри, он даже не спросил, какого черта японец тут забыл.       Ком подкатил к горлу. Юри хотел войти в палату… нет, вбежать туда, сгрести Виктора в объятия как можно скорее, прижать к себе, убеждая и себя, и его, что все хорошо.       — Постой, — хмуро буркнул Яков. — Врачи сказали к Вите не заходить. Операция закончилась недавно.       — Операция? — Юри вдруг показалось, что стерильно белые стены стали расплываться и осыпаться, как сугробы снега. — Что… что случилось?       Яков опустил голову. Наверняка, ждал этого вопроса, был морально готов к нему, но отвечать оказалось тяжелее, чем он предполагал.       — На чемпионате Европы во время разминки он очень неудачно приземлил четверной флип. Но даже слова не сказал. Вышел и откатал произвольную. Все из-за этого. Пока сегодня на тренировке без сознания не свалился, мы не подозревали ничего, — Яков тяжело вздохнул. — В конце концов, Витя самый обычный человек. Травмы его стороной не обходят.       Травмы. Неизбежность любого спорта, фигурного катания особенно. Но почему-то казалось, что Виктор никогда не получал травм. У Юри могли болеть ноги, могли оставаться страшнейшие синяки на бедрах — следы бесчисленных поражений в битвах с собой, но у Виктора ничего этого быть не могло. За призмой идеальности Юри так и не разглядел в нем «самого обычного человека».       — Что врачи?..       — Ничего определенного не говорят пока. Но боюсь, в этот раз все очень серьезно.       — Я должен пройти к нему, — вцепившись в ручку двери, Юри взвыл. — Мне необходимо его увидеть!       — Тише ты! — осадил Яков. — Сказали, покой нужен. А ты сейчас своими криками и бледной рожей только перепугаешь его лишний раз. Тебе Гоша оставил ключи от Витькиной квартиры? Вот и езжай, отоспись, приди в себя. Мне в любом случае дежурить до утра.       Юри помотал головой в ответ. Обессиленно сполз по стене и прислонился головой к белоснежной поверхности, так похожей на ледовую площадку. Нет, он останется здесь. Сжав ткань свитера на груди, Юри прислушался к тишине в палате. Пугающей, такой же стерильной, как и стены, тишине. Даже дыхания не было слышно, лишь размеренный писк приборов выдавал его. Страх раздирал горло с каждым судорожным вдохом. Что если Виктор там умирает? Умирает и никто не в силах ему помочь… Юри зажмурился, стараясь собраться, но дрожь никак не унималась.       Яков усадил на кушетку, сел рядом.       — Трагедию раньше времени не разводи. Может, все обойдется.       Обойдется, конечно же. Это же Виктор, чудесный мальчик, сильный мужчина, потрясающий спортсмен, с ним все обязано быть хорошо, непременно. Но в словах русского тренера Юри уловил звенящее, предельное напряжение.       — Я не смогу успокоиться, пока не увижу Виктора.       Каждая секунда ожидания отдавалась глухим ударом в висках. Несколько раз в палату проходили медсестры, и Юри будто подбрасывало с места. Но по-прежнему к Виктору никого не пускали. Невозможно поверить, что день назад блиставший на пьедестале любимый сейчас лежит за этой стеной, возможно, находясь на зыбкой грани… Юри же смотрел Чемпионат Европы в прямом эфире буквально вчера, он же видел Виктора, видел его катание. Видел его счастливое лицо, и не разглядел в нем ни капли боли. И почему Юри не настоял на совместных тренировках? Почему не бросил лед и не прилетел на этот чертов чемпионат? Если бы он был рядом, ничего с Виктором не случилось. Нелепая уверенность, будто можно изменить то, что предопределено. Юри поднял глаза на запертую дверь палаты. На губах застыло тихое «gomen nasai»*. Будто бы он мог остановить падение Виктора на проклятой разминке.       Хуже всего — неизвестность. В голову лезли страшные картины, сводили с ума. Юри судорожно озирался, несколько раз просил позвать врача, но тот будто воротил от японца нос и строго бурчал, что фигуристу после наркоза надо отойти без посторонних.       — Но я не посторонний! Я его жених! — настаивал Юри, но это не действовало. Врач стоял на своем. Яков бубнил, что докторам виднее. А Юри готов был грызть пластиковую дверь, только бы пробраться в палату и убедиться, что с Виктором все в порядке. Убедиться, прикоснуться, почувствовать — узнать это на уровне чего-то, неподвластного объяснению. Пришлось вколоть ему дозу успокоительного, и Юри осел, медленно засыпая. Яков даже порывался отвезти домой, но, вновь услышав отрицательный ответ, не стал.       После провала в черноту Юри собирал себя по крупицам. Сначала вспомнил имя, личность, а потом душа словно стала медленно возвращаться в тело, заполнять его, начиная с головы и заканчивая усталыми, ноющими ногами. Разлепив тяжелые веки, Юри зажмурился от света ламп. Воспоминания из черноты хлынули в голову, и он резко поднялся, обнаружив, что дверь в палату открыта. Около нее стоял врач с мрачным и недовольным лицом (как и у всех русских) и о чем-то шептался с не менее серьезным Яковом. Из их разговора Юри мог уловить только знакомое до боли имя…       — Can I… — слова с трудом просачивались сквозь сжатые зубы.       Вопрос повис в воздухе недосказанным. Врач кивнул в ответ, и в следующее мгновение Юри влетел в палату, застывая на месте.       Виктор лежал на кровати с приподнятой под небольшим углом половиной. Из-за нее казалось, будто он полусидит и видит все происходящее. Его лицо было скрыто прозрачной, немного туманной от дыхания маской, пепельные пряди прилипли к бледным, впалым щекам, светлые ресницы слегка подрагивали, сгоняли с глаз дурные сны. Изогнутые, будто щупальца какого-то монстра, трубки окружали его со всех сторон, несколько аппаратов одновременно показывали редкие колебания пульса, давление, еще что-то, что Юри не смог разобрать. Будто фантастический сон. Даже слишком фантастический. Да, Юри сейчас проснется, несомненно проснется, и Виктор будет рядом на мягкой кровати обнимать его или поглаживать снова втиснувшегося между ними Маккачина, весело смеясь. А потом они выйдут на совместную пробежку и пойдут на каток. Надо всего лишь проснуться. Проснуться.       Юри, с трудом передвигая онемевшими ногами, подошел ближе, касаясь безвольной тонкой ладони, переплетая пальцы. От писка приборов болезненно сжималось сердце. Только бы Виктор открыл свои чудесные глаза. Юри всегда тонул в них, падал куда-то в блестящие лазурные волны, которые всегда темнели от страсти, предвещая шторм. И сейчас хотел бы утонуть. Он позволил себе маленькую вольность — наклонившись, поцеловал покрытый холодным потом лоб. Очень осторожно, не дай боже коснуться сложной конструкции из трубок вокруг.       — Виктор… — сорвалось с губ. Юри тут же зажал их зубами, но поток, хлынувший из глаз уже ничем нельзя было сдержать. Он так привык к нежной улыбке, к жизнерадостному смеху, ко всегда сияющему и неунывающему возлюбленному, что сейчас было больно видеть его таким… Словно спящий принц, окутанный тяжелым, высасывающим жизнь туманом. А как его разбудить, Юри не знал. Поцелуя, как в сказке, здесь явно не достаточно.       Он оглянулся, когда в палату прошел Фельцман и протянул белый халат.       — Накинь на плечи.       — Что сказал доктор, Яков-сан? — Юри быстро утер слезы белоснежным рукавом.       Судя по тому, как вздохнул тренер, хорошего мало.       — Сказал, что Витя должен проснуться от наркоза через полчаса. И если этого не произойдет, срочно его позвать.       — А что травма?..       — Не волнуйся, жить он будет. А вот кататься, пожалуй, нет…       Яков опустил глаза. Юри ссутулился под тяжестью его слов и чуть сильнее сжал ладонь Виктора в своей руке. В снова воцарившейся тишине растворился слабый всхлип.       — Подумай пока о другом тренере. Если, конечно, будешь продолжать.       Это даже звучало как предательство. Особенно сейчас, когда Виктор беспомощен, не в силах даже открыть глаза. Противно думать о том, что ради спорта придется оставить его позади и идти дальше. Да и стоит ли спорт того, чтобы страдал любимый человек?       — Спасибо за заботу, Яков-сан. Мы справимся сами. Как только Виктор поправится…       — Звони мне, если что.       — Да, конечно.       Юри слышал, как он покинул палату, еще долго скрипя дверью, смотря сквозь становящуюся все меньше щель на своего лучшего ученика, теперь, похоже, окончательно поверженного. Неподвижного, погасшего, словно превратившееся в белого карлика солнце, потерявшее свою способность излучать тепло. Тонкие пальцы, которые сжимал Юри, были как никогда холодны.       Оставшись наедине с Виктором, Юри осторожно погладил его по груди. Казалось, и без того хрупкий, он еще похудел. Видимо, тоже последнее время тренировался на износ, чтобы показать высший пилотаж своим катанием. Слезы сами навернулись на глаза, стоило вспомнить. Оказывается, Виктор катал произвольную уже с травмой. Катал так, будто… будто… в последний раз.       — Виктор, я скучал, — робко произнес Юри, глядя на закрытые глаза с пушистой каймой словно припорошенных инеем ресниц. — Видишь, примчался к тебе первым же рейсом, бросил тренировки. Уверен, ты меня сейчас слышишь и уже хочешь отчитать. Отчитай меня, пожалуйста, Виктор… Открой глаза и скажи, какой я идиот и что в соревнованиях ты не дашь мне спуску.       Глотая слезы, Юри отвернулся к постепенно светлеющему проему окна и громко втянул через ноздри побольше воздуха. Легче не становилось. Отчаяние, как камень, застрявший в груди, не давало дышать. И не даст, пока Виктор не проснется от наркоза и не улыбнется своей привычной, солнечной улыбкой.