to fuck smoke and to thump

***

      В этом мире Чимин ненавидит всего лишь несколько вещей: дурно пахнущих стариков, учёбу, свой рост, назойливых людей и нравоучения.       Последний пункт он особенно сильно выделяет на фоне остальных причин, разжигающих ненависть, и вообще искренне не понимает, почему кто-то так старательно норовит залезть в его личную жизнь и пытается навести в ней порядок, следуя своим предпочтениям и идеологии. Чимин таких людей приравнивает только к вредителям на огородных грядках. Зачем ему выслушивать, как кто-то посвящает его в какие-то жизненные законы, которых, на самом-то деле, и не существует; как что-то там лепечет о предстоящих трудностях и заливает в уши всякую несусветную чушь в подобном духе. Почему какой-то человек, который никаким образом не влияет на жизнь Пака и даже не занимает самую малую часть в ней, стремится с таким нездоровым чувством ответственности за чужую судьбу оценивать то, какими методами он руководствуется, пытаясь выжить в этом мире на протяжении вот уже шестнадцати лет? Бред – и точка. "Ну вот не просят же у тебя совета, – думает каждый раз Чимин, от скуки разглядывая стоящего напротив него человека и понимая, что было бы неплохо носить с собой в кармане нитку с иголкой, чтобы можно было в любой подходящий момент зашить этот противный рот, – так зачем ты лезешь ко мне, под кожу залезаешь, нос суёшь куда не просят? Я его тебе скорее откушу".       Как уверен Чимин, в этот век, в котором он сейчас проживает, умные, как правило, отмалчиваются, вместо того, чтобы делиться своими умозаключениями по поводу того или иного явления. А сейчас не пойми каких подобий философов так много в мире развелось, что всякие представления о жизни смешиваются друг с другом, противоречат друг другу, словно чёрное и белое, и невозможно среди образовавшейся мировоззренческой массы понять, что подлинно, а что является ложным. Поэтому Чимин принимает во внимание только собственный опыт, не пытаясь опираться на чей-то другой. Если он станет жить по чужим принципам, то в итоге станет думать так же, как и все остальные, тяга к оригинальному ведению жизни атрофируется подобно ненужному органу. И Пак считает, что, лично для него, суждения и взгляды на мир окружающих его людей– это истина в последней инстанции. И ему претит то, с какой уверенностью, с каким пылким чувством восторга эти самоуверенные люди поучают его. А они только и получают удовольствие от того, что имеют возможность передать какому-то подростку – у которого, как уверены, ещё не до конца сформированная сущность – свой опыт. Да не нужен никому этот твой опыт, злится Пак. А они, важные, ещё раздуваются, убеждённые в том, что вносят непостижимый вклад в развитие чьей-то личности, но при этом даже не осознают, что тем самым разрушают человеческую индивидуальность.       Чимин уверен в своих убеждениях, в своих моральных устоях, он, упёртый, не собирается выслушивать чьи-то замечания и тому подобное. Даже от родителей. Уж он-то знает, в какой век их вырастили, у них же мышление шаблонное и попытки воспитать правильного человека, лишённого всякой оригинальности, собственного мнения, – отвратительно одинаковые. Чимин думает, что настаёт момент разрывать эти шаблоны. Потому что настолько однотипно мыслят эти взрослые, что ему тошно становится, но сдерживается ради хоть какого-то приличия, не выворачивает наизнанку свой желудок.       За сегодняшним семейным ужином разгорается очередная ссора, причины конфликтов не разнообразны, и это служит ещё одним поводом, по которому Чимин, как считает, может не любить собственных родителей.       — Да ну вас двоих! Хватит укорять меня!       На настенных часах отбивает девять часов вечера, Чимин ступает по жухлой листве, грозно накинув на голову капюшон джинсовой куртки, ветер хлещет по лицу, вдоль тротуара располагается вереница тусклых фонарей, Пак строит вид обиженного на весь мир человека; взгляд у него слишком серьёзный и разочарованный для подростка, поскольку он вырабатывает в себе привычку казаться взрослее, чем кажется. Подобное завершение семейного ужина – уже как канон. Парня, вообще-то, задевает их вечное недовольство, ему есть за что ненавидеть отца, и он не будет покорным ребёнком в семье, если его не станут уважать в родном доме. Ещё чего!       — Пс, Чонгук, ну чё, ты готов?       Чон Чонгук, подросток шестнадцати лет, оказывается испуган внезапным визитом Чимина. Стрелки на часах указывают поздний час, но это не является для Чонгука весомой причиной для отказа от ночных прогулок, поэтому, он всегда готов. Парень выключает прикроватную лампу, выбирается из-под одеяла, накидывает верхнюю одежду, повешенную на спинке компьютерного стула, забрасывает комиксы под подушку и сбегает из дома через окно.       Ближе к полночи ко входу в парк подтягиваются остальные. Подростки гремят мелочью в карманах, вынимают купюры, самодовольно переглядываются.       — Определим, кто на этот раз подойдёт к старшикам просить купить пиво? — хрипло интересуется Тэмин, у него только совсем недавно начинает ломаться голос. — У всех есть с собой деньги? Чимин, не забыл?       — Да не забыл я, не забыл! — воет Пак, топая на месте от негодования. — Один раз деньги в другой куртке оставил, так ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь?       — Понял-понял.       — Камень-ножницы-бумага!       У Чимина, как на зло, выпадает бумага, у остальных – словно по тайному сговору – ножницы, парень удручённо вздыхает, опускает руки, совершенно не радуясь исходу.       — Ну, Чимин, второй день подряд уже, а тебе везёт! — Тэмин передаёт Паку все собранные деньги, пухлые пальцы роняют несколько монет.       — Да ладно! Почему я-то опять? Вон, отправьте Тэиля, он аж с прошлого месяца не ходил!       — Ты давай, не шуми, опыта наберёшься зато, ты ж сам этого хочешь, — успокаивает друга Чонгук, так по-дружески хлопая по плечу.       — Отличная перспектива, дружище! Мне ведь в дальнейшем понадобится у всяких стариков выпрашивать пиво! — едко проговаривает Чимин, дёргая плечо и освобождая его от веса чужой руки.       Стоя возле входа в круглосуточный магазин, парень трусливо оглядывается, страшась напороться на полицейских или кого-нибудь из родственников (даже если присутствие последних здесь маловероятно). От нервов и скуки он принимается топать красными конверсами по влажному асфальту, выдыхая в прохладный воздух облачко пара, отчаянно пытается спрятаться от холода в воротнике джинсовки, словно он как-то способен уберечь его от низкой температуры. Чимин поднимает голову и не узнаёт неба. Будто над городом не небосвод простирается, а сплошная чернильная клякса, расползавшаяся в разные стороны. Его всё ещё продолжает слабо потряхивать от холода, кончик носа, ледяной, краснеет, замёрзшие губы становится больно кусать, кожа на них слегка саднит, и Чимин прекращает попытки хоть как-то согреться, потому что от лишних телодвижений ему, наоборот, становится только холоднее. Парень замирает на месте, подобно истукану, глядит куда-то вперёд, вдаль, старается разглядеть на горизонте хотя бы одну одинокую фигуру. Вдруг, за углом магазина раздаются шаги, и Пак, сжимая почти ничего не ощущающей ладонью купюры, торопится навстречу.       — Хэй! Хэй, парень! — громко шепчет подросток, пытаясь сжаться до мизерных размеров, и подбегает к высокому юноше. — Можешь подсобить, а? Купишь пиво, по-братски? Мне восемнадцать на следующей неделе стукнет, а этот противный лысый мужик продавать алкашку отказывается!       — А не заливаешь ли ты тут мне? — задаёт вопрос незнакомец, лицо которого скрыто глубокой тенью капюшона толстовки, и принимает деньги. Видно только пухлые губы и округлый подбородок.       — Матушкой клянусь!       На чиминовскую клятву юноша ухмыляется.       — Какое брать-то?       — Да любое, братан! Ты, главное, бутылок пять прихвати! Договорились?       И Чимин, не имея больше сил сдерживать внутреннее ликование, улыбается удаче, опьянённый счастьем рассудок не собирается выяснять, есть ли здесь какой-то подвох. Пак взглядом провожает скрывающегося за дверью магазина парня и, развернувшись к друзьям, показывает им два больших пальца, уверяя тех в том, что снова справляется со своей задачей. Его захватывает чувство гордости, потому что ему кажется, что он овладел в совершенстве искусством убеждения, ведь незнакомец послушался его беспрекословно. Пак, погружаясь в собственные раздумья, наконец-то расслабляется, больше не заботясь о замёрзших ногах; его согревает только одна мысль о том, что сейчас он сможет оттянуться по полной за бутылочкой пива.       Невольно подросток задумывается о том, что же такое связывает его с друзьями. Чимин глядит на парней, столпившихся вдалеке и что-то бурно обсуждающих, – наверняка Чонгук снова показывает какое-то смешное видео из ютуба – удивительно, но Паку очень даже комфортно с ними, и наплевать даже на тот факт, что единственный важнейший элемент, заложивший основу их дружбы, – алкоголь. Чимин точно не помнит, в какой момент между ними возник неподдельный интерес друг к другу, но главный повод их завязавшегося неловкого разговора – слух, что тот самый Ким Тэхён, занимающий второе место в списке успеваемости, любит по выходным пропустить пару бутылочек тёмного нефильтрованного. Первая эмоция, атаковавшая ошарашенных известием Чонгука и Чимина, – истинное недоумение, кто-то над ними настолько жестоко подшутил, что они едва не повелись на эти россказни. Однако в дальнейшем слух оказался истиной: Тэхён с нескрываемым энтузиазмом принял предложение на совместную выпивку вечером.       Незнакомец вырывает Пака из воспоминаний, осматривается по сторонам, пытаясь найти остальных участников его компашки.       — На, погрызите, — и он бросает удивлённому подростку пачку семечек, а сам распаковывает только что купленные на чиминовские деньги сигареты и без зазрения совести выбрасывает целлофан в урну, прикуривает под вопрошающим взглядом Пака, на вытянутом от удивления лице читается немой вопрос. Но эту экспрессивную мимику игнорируют.       — А… а… где пиво-то?       — Нахрена тебе пиво, мелкий? — парень, сбрасывая с головы капюшон, демонстрирует своё лицо Чимину, чтобы тот, наверное, внимательно разглядел его и запомнил, чтобы в дальнейшем не подходить к нему снова с подобной просьбой. Хмурится, выпуская дым. — Вон, вали со своими братишками на лазалки всякие, горки там. Чем там сейчас дети занимаются? Я не знаю, но явно не о своём возрасте пиздят и плохих и вредных незнакомцев просят алкашку притащить. Нашёл лоха.       — Но ты же обещал!       — И чё? А не надо всяким дядям доверять. Мамка не учила, что ли? — озвученный риторический вопрос незнакомца звучит неразборчиво, поскольку он в этот момент сжимает губами фильтр, роясь в карманах толстовки.       — Ну хоть деньги верни тогда, — то ли из-за детской обиды на обман, то ли из-за отданных впустую денег, но Чимин страшно злится, он, готовый голыми руками задушить этого плебея, сжимает в руке пачку семечек. Незыблемое спокойствие на чужом лице ещё больше распаляет в нём огонь ярости.       — Ага, ещё чё. На кой хуй тебе здоровье портить? У тебя организм молодой, а я себе сигаретки купил – я старый, меня уже ничто не спасёт.       — На мои деньги?!       — Слышь, ты не пищи давай, а то как втащу с локтя и к матери твоей, здоровьем которой клялся, за ухо потащу. Понял?       Чимин безмолвно раскрывает рот, всплеснув руками из-за неспособности верно истолковать на этот счёт незнакомцу все свои мысли и чувства, походившие на один спутанный клубок (хотя, по правде говоря, он молчит не потому, что онемел от проявления нахальства, а от того, что парень этот, скорее всего, примет какие-нибудь меры, если Пак продолжит возмущаться). Незнакомец ворошит его волосы, злорадно скалясь, и уходит туда, откуда пришёл, и Чимин на прощание показывает средний палец чужой спине.       — Щас палец оторву и в задницу запихаю! — грозно произносит тот, и подросток позорно срывается с места, возвращаясь к своим товарищам.       Чимина встречают изумлённые мины, Тэхён стоит поодаль, сжимая губы в тонкую полосочку. Пака заваливают вопросами о причинах отсутствия алкоголя в его руках.       — Да хрен какой-то попался, деньги отжал, а пиво не купил, — оправдывается Чимин и разводит руками, мол, как есть.       — Это не какой-то хрен, а мой брат, — вдруг встревает Тэхён, остальные замечают его мрачный вид, ведь он буквально несколько минут назад рассказывал им свежий анекдот.       — А у тебя что, брат есть? — Пак, комично округлив глаза, смотрит на друга, он впервые слышит такую информацию.       — Эй, балда, я же рассказывал вам! Вам всем рассказывал! — он недовольно разглядывает переглядывающихся между собой друзей, а затем хмурится и продолжает: — Намджун это, он из дома давно свалил, так что о нём в нашей семье тупо никто и не вспоминает, но я о нём вам говорил!       — А почему? Что случилось?       — Да идите-ка вы, слушатели хреновы, — и парень, частично огорчённый невнимательностью своих друзей, махнув на них рукой, направляется в сторону своего дома, количество денег в кармане равняется уровню его сегодняшнего настроения.       Чимин прощается с остальными на перекрёстке, холодный, пробирающий до костей ветер больше не выводит из себя, и только возле дверей он вспоминает о пачке семечек, которую яро сжимал всю дорогу настолько сильно, что у него заболели пальцы. Если этот урод, как думает Пак, снова попадётся ему на глаза – пнёт так хорошенько под зад, не посмотрит на существенную разницу в их возрасте, она здесь не играет особо важной роли, так, больше незначительный факт, чем настоящий резон для проявления уважения.       Сидя на ступеньках лестницы дома и щёлкая семечки с максимально расстроенным выражением лица, он конкретно напрягает извилины своего мозга, пытаясь выжать хотя бы байт информации об этом незнакомом Намджуне, но результат нулевой, имя не даёт никаких подсказок. Просто имя как имя, одно слово – и всё, а ещё в комплект входит высокий рост, чванливость, раздражающая самоуверенность, вера в безнаказанность и выставленная напоказ дерзость. Прямо-таки целый набор настоящего отпетого хулигана. В дом Чимин заходит, только когда небо на горизонте постепенно начинает светлеть.