Академическое воспитание

Коридор во время пары был пустынен; мои шаги гулким эхом отдавались от деревянных стен консерватории. Пальцы судорожно перебирали ползунок на молнии переброшенной через плечо сумки, а сердце стучало все быстрее, чем ближе я подходил к аудитории, в которой будет проходить моя лекция. Один и тот же ритм уже много дней подряд… Невдалеке послышались голоса. - Если ты споешь на терцию ниже, будет хотя бы небольшой контраст между… Я завернул за угол, и две мои однокурсницы тут же повернули ко мне головы, мгновенно замолкая. Разложив ноты на правом краю огромного подоконника, они разбирали свои партии. Я подошел к противоположному концу и, положив сумку, облокотился о край спиной. Шелест нотных листов – и вот уже две девушки скрылись в противоположном от меня направлении, бросив напоследок в мою сторону источающие презрение взгляды. Я опустил голову, в который раз чувствуя себя изгоем в этом трижды проклятом месте. Если бы кто-то спросил, за что меня здесь так ненавидели, то у меня нашлось бы целых две причины. И если первая хоть и ставила меня особняком ото всех, но открыто мне никто не смел заявить о своей ненависти, то вторая открыла двери всем недоброжелателям раз и навсегда, дав повод к презрению и неприязни. Как быть, когда твой дар становится твоим проклятьем? Когда за спиной всегда слышится шепот завистников, а так называемые друзья не преминут при первой же возможности вставить палки в колеса? - У тебя великий талант, - говорила Мирослава Александровна, моя первая учительница в музыкальной школе, гладя меня по голове теплыми шершавыми пальцами. – Ты рожден быть всемирно известным. Мне было семь лет, и я безумно гордился тем, что меня выбирают для поездки на конкурсы юных талантов. Сначала в район, потом в область, а после – по всей стране и за ее пределы. Потом наступила ломка голоса, во время которой я придерживался строгих правил, а когда этот период прошел, начал осваивать заново свой новый голос. И тогда услышал это слово, которое и по сей день звучит в ушах: восторженно – от учителей, хвастающихся выдающимся учеником, шепотом – от одногрупников и сокурсников, которые выплевывали его, как будто я купил мой голос за деньги. Контратенор. С рабочим диапазоном в две с половиной октавы. И никто не удосужился сообразить, что это не столько дар, сколько шестнадцать лет изнурительных тренировок и лишений. И только для того, чтобы мой голос звучал почти так же, как у любой сопранистки. Я отучился в музыкальном училище и с первого раза поступил в институт своей мечты – консерваторию. Она мне тогда казалась недостижимо прекрасной, а все ее студенты и выпускники – причастными к какой-то непостижимой уму тайне, которая открывалась лишь тем, кто переступит ее порог. Какого же было мое разочарование, когда вместо обиталища прекрасных существ я попал прямиком в серпентарий. Я на самом деле пару месяцев думал, что это вполне возможно – подружиться со своими сокурсниками, пока не услышал разговор нескольких из них о том, что я выскочка, которому незаслуженно достаются главные роли в учебных постановках и драгоценное внимание преподавателей. А больше всего меня поразило то, что и внешний вид мой им тоже показался вызывающим, что «ангелочек с кукольной внешностью только и умеет, что подлизываться к преподавателям и попал в консерваторию не иначе как через постель». С тех пор я старательно поддерживал с моими одногруппниками вооруженный нейтралитет, ограничивающийся частичным игнором с обеих сторон. Так было целых два года, и я уж было начал надеяться, что спокойно закончу консу, как случилось то, что навсегда поменяло мой статус в институте. Причина номер два. В начале сентября третьего курса намечалась вечеринка, и приглашались все желающие. Обычно снимался небольшой клуб, но на этот раз решили, что особняк выйдет дешевле. Я не собирался идти на эту вечеринку, как и на десяток предыдущих, и был тысячу раз прав, но мое врожденное дружелюбие на этот раз сыграло со мной злую шутку. Я сидел в коридоре первого этажа и листал партитуру, когда ко мне подбежала Света, моя одногруппница, и вручила мне флайер. - Что это? – я повертел в руках бумажку, сразу же прочитав на ней ответ на свой вопрос. – Я не хожу на вечеринки. - Дима, ну что ты все время как не с нами? – Светка нахмурилась. – Целыми днями весь в партитурах и нотах. Никто с тобой не общается, если хочешь знать, потому что ты ведешь себя как отмороженный принц без коня. Нос воротишь ото всех, и от тебя все воротят. - Я? – мои глаза округлились. – Ты серьезно, что ли? Света покачала головой и закатила глаза. - Приходи на вечеринку, развеешься, познакомишься со всеми поближе. Мы договорились собрать весь курс, так что ты обязательно должен прийти. Форма одежды – неакадемическая. Она хохотнула, хлопнула меня по плечу и смылась, оставив меня наедине со своими сомнениями. Я задумался над тем, что, может, и правда, я был слишком строг к окружающим меня людям, и прочая, и прочая… Так я оказался ровно через неделю, в шесть вечера, в особняке в одном из спальных районов города. Открыл мне дверь нетрезвый парень, которого я когда-то видел в консе, и тут же ушел обратно вглубь помещения, очевидно, посчитав свой долг выполненным. Я прикрыл за собой дверь, оглядываясь по сторонам. Гостиная (как я понял, это была именно она) была огромной, хватило бы на пару-тройку таких квартир, как моя. Повсюду были люди, которых я так или иначе встречал в своем институте. Кто-то пил, кто-то курил, тут и там группки людей громко разговаривали и смеялись. Где-то поодаль играли на гитаре и пели. Кто-то сунул мне в руки бутылку пива, и я отхлебнул для храбрости. Что ни говори, пребывание в обществе действовало мне на нервы. Я кусал губы, то и дело оглядывался по сторонам и пытался найти хоть одного человека, с которым мог бы поговорить. Или отыскать причину, по которой я согласился сюда прийти. Пение и гитара звучали уже довольно близко. Исполнителя закрывала группа девушек и парней, сгрудившихся вокруг него. Я хотел просто пройти мимо, но песня закончилась так некстати… - Эй! – кто-то дернул меня за рукав, заставив оглянуться. Как я мог сразу не узнать этот голос? Звезда эстрадного отделения, четверокурсник Максим Слуцкий собственной персоной. В рваных по последней моде джинсах, футболке Iron Maiden, косухе с закатанными рукавами и уложенными темными волосами выглядел еще шикарней, чем обычно. Почти так же шикарно, как на прошлогоднем новогоднем концерте, когда он со своей группой Hypocrisy Stage зажигал на сцене оперного театра, явно доказывая, что человек может быть одновременно красивым, талантливым и окруженным неимоверным количеством поклонников даже в нашей крысятне. Представляю, как глупо я выглядел на его фоне в узких голубых джинсах и белой футболке, с вечными светлыми кудряшками, падающими на лицо. Он смотрел на меня, как и все вокруг, а я сжал пальцами бутылку с пивом, как будто она была моей последней соломинкой. - Спой что-нибудь, - он откинулся на спинку дивана, перебирая длинными тонкими пальцами струны гитары. – Давай, а то я заебался. Все окружающие нас люди смотрели на меня в ожидании ответа или просто забавлялись в предвкушении того, что я отвечу их королю, а я ляпнул первое, что пришло мне в голову. - Я… я не умею, - конечно, я имел в виду пение под гитару и все эти их эстрадные штучки, начиная от звукоизвлечения и заканчивая конкретными приемами. Вокруг раздались смешки, а я покраснел, поняв, что стал их объектом. Слуцкий выгнул бровь, собираясь, видимо, что-то сказать, но передумал, поддавшись всеобщему настроению. - И чему вас только учат на академическом отделении? – фыркнул он, не сводя с меня глаз. Я развернулся и зашагал прочь. Мне решительно нечего было делать в этом месте, и я был прав, не собираясь никогда участвовать в таких мероприятиях. Вспомнив о бутылке в руке, я приник к горлышку губами, как будто горькая жидкость могла заглушить горечь в моей душе, и почти допил до дна, остановившись только тогда, когда стало не хватать дыхания. Я поставил почти пустую бутылку на первую попавшуюся тумбу и тут же ощутил хмель, ударивший в голову. А вместе с хмелем и волну непонимания и самокопания. Стараясь не поддаваться эмоциям, я двинулся в сторону выхода, но чья-то ладонь сомкнулась на моем запястье. Я обернулся и столкнулся нос к носу с Максом. Запоздало я понял, что теперь играет что-то в записи, а звуков гитары больше не слышно. Кожа, соприкасающаяся с его пальцами, пылала, а его глаза, наверняка полученные в наследство от какого-то демона, смотрели прямо в глубину моей души. - Пойдем со мной, - не дожидаясь ответа, он потянул меня за руку, не разрывая зрительного контакта. Я чувствовал то, что чувствовала, должно быть, Кристина Даэ, влекомая гипнотическим притяжением Призрака Оперы по бесконечным тоннелям в его подземные владения. На нас никто не обращал внимания, да я и сам не заметил, как он втолкнул меня в какую-то комнату и зашел следом. - Что мы здесь делаем? – мой мозг, опьяненный алкоголем, которого я в таком количестве и с такой скоростью никогда не пил, отказывался соображать как надо. Максим стоял, прислонившись спиной к стене возле двери, и смотрел на меня в упор, словно решаясь на что-то, а то время как я терялся под его пронизывающим взглядом, краем сознания отмечая, что мы, должно быть, в спальне. Вместо ответа на поставленный мной вопрос он сократил расстояние между нами до минимума всего лишь за два шага и застыл, глядя на меня сверху вниз. Тогда мне еще не дано было понять, что роль, которая была мне отведена, была вовсе не ролью Кристины, а одной из бесчисленного множества крыс, попавших под воздействие Крысолова. Но тогда я думал только о том, что Макс, оказывается, был на полголовы выше меня, и что его губы притягательно приоткрылись, и о том, что на вкус эти губы были слаще, чем мое любимое фисташковое мороженое, которое мне нельзя было есть под страшным запретом. А потом я уже больше ни о чем не думал. Не помню, как оказался в горизонтальном положении – только горячие прикосновение сначала через ткань, потом – подушечками музыкальных пальцев к коже, все ниже и ниже. Помню, как было сначала холодно, а потом адски горячо, сначала больно, а потом – невыносимо приятно… Не буду описывать то, как через несколько часов проснулся один и как выбирался из этого дома. Снова никто не обращал на меня внимания, хотя мне казалось, что каждый из них знает, чем я занимался за несколько часов до этого. Это все не так важно. А вот в понедельник, когда я пришел на занятия в консу, мои одногруппники целый день поглядывали на меня и чуть ли не тыкали пальцем, о чем-то переговариваясь, пока кое-кто особо злорадный не продемонстрировал мне выложенное на ютубе видео с моим участием из категории «18+». Сквозь туман, мгновенно застеливший мое сознание, я понял, что снимали сквозь приоткрытую дверь. Я думал, что это конец. Если бы дело дошло до дирекции, я бы вылетел из универа, как пробка из бутылки, и лишился единственного, что в этой жизни было мне дорого – музыки. Но, к моему счастью и огромному удивлению, на следующий день видео я нигде не обнаружил, но вот памяти моих будущих коллег этот факт не касался. Теперь, кроме всего прочего, меня за спиной обсуждали как «пидора, который трахался на вписке». Макс меня полностью игнорировал, как, впрочем, и до этого. Я старательно делал то же самое с ним, но у меня это получалось куда как хуже. Он-то остался королем эстрадного отделения, и остался бы, даже если бы отымел всех геев консерватории и сторожа дядю Ваню вместе с его собакой, и за это я готов был его ненавидеть. Он, как всегда, шутил и смеялся в коридорах консерватории в перерывах между занятиями, а мне, как выброшенному за борт навсегда, оставалось лишь одно – заниматься еще старательнее, потому что есть только одно место, где они все не могли меня игнорировать: институтская сцена. Я сидел на подоконнике и пялился в стену, ни о чем не думая, пока шаги одногруппниц не затихли в бесконечных коридорах, а потом с тихим вздохом опустил голову на подставленные ладони, в который раз вспоминая ночь, когда демон с проникающим в самую душу взглядом забрал мою девственность и мое сердце.