Академическое воспитание

После пар было собрание группы, на котором наша преподавательница по вокалу должна была обсудить с нами произведения, которые мы будем петь на отчетном концерте первого семестра. Мария Петровна стояла у окна, разговаривая с кем-то по телефону, пока мы рассаживались за парты. Десять парней: четыре баритона и шесть теноров, и семнадцать девушек: пятнадцать сопрано и два меццо-сопрано. И я. Единственный и неповторимый, чтоб его… Я сидел в углу за первой партой и втыкал в телефон, а остальные, негромко переговариваясь и хихикая, усаживались поодаль от меня. Так, как будто я был болен каким-то смертельно опасным вирусным заболеванием. Как обычно. Закончив разговор, преподавательница поздоровалась с нами и начала рассказывать о предстоящем отчетном концерте, а после – раздавать партии по просьбам желающих или по их вокальным данным. Пока дело не дошло до Генделя. - Ария Альмирены, - объявила Мария Петровна, поправляя очки и делая какую-то пометку в бумагах. - Можно я? – поднялась рука нашей общепризнанной королевы красоты Ионы. Она непомерно гордилась своей внешностью, своим именем, своим лирическим сопрано и своей способностью разбивать сердца неопытных юнцов. Наверняка, сейчас она уже представляла себя на сцене в средневековом платье и дорогих украшениях, выводящей «Lascia ch’io pianga» под рукоплескание зала. Преподавательница посмотрела на нее поверх очков. - Это da capo*, Иона, - она покачала головой. – Я хочу, чтобы на третьем курсе в этом году мы показали комиссии министерства мастерство вариации, поэтому мне нужен тот, кто умеет украшать мелодию. Ты не подходишь. Воцарилась тишина. Лицо Ионы посерело, а пальцы сжались в кулаки, оставляя на ладонях следы от длинных ногтей. Но возражать преподавателю по вокалу никто не стал бы даже в самых смелых мечтах, потому что за такое можно было запросто лишиться своей короны. - Я выберу кого-то другого, - невозмутимо продолжала Мария Петровна, пристально изучая сидящих перед ней студентов и останавливая свой взгляд на мне. Я буквально почувствовал, как на моей шее затягивается петля, а из-под ног отточенным движением выбивают табурет. – Дима, хочешь спеть? Я открыл рот и судорожно вдохнул воздух. Я совершенно не представлял, что ответить. Конечно, я хотел, еще как! Но, возможно, если бы я отказался, и ария досталась бы Ионе, ко мне стали бы относиться по-другому. Видимо, на моем лице отразились все сомнения, потому что я заметил, как взгляд Марии Петровны потеплел на несколько градусов, и она даже ободряюще мне улыбнулась. - Это был риторический вопрос. Конечно, хочешь. И будешь, - уже без улыбки она сделала ударение на последнем слове, вбив последние гвозди в крышку моего гроба, и отвернулась, показывая тем самый, что наш продуктивный диалог окончен. Я так и остался сидеть с открытым ртом, а преподавательница перешла к своим следующим пунктам. Распределение заняло целую пару, за которую я успел попрощаться с жизнью. Я гадал, станет ли этот день очередным витком моих страданий или преобразит их в совершенно иную форму. По крайней мере, до этого меня никогда не трогали. Что я буду делать, если Иона вдруг решить выцарапать мне глаза, я понятия не имел, а драться с девушками в мои планы не входило, даже несмотря на мою хрупкую фигуру. Я не заметил, как Мария Петровна попрощалась со всеми и начала собирать ноты со стола, а мои одногруппники, побросав вещи в сумки, потянулись к выходу. Я очнулся, когда передо мной возникло перекошенное от злости лицо Ионы. - Шлюха! – прошипела она мне в лицо довольно громко и, гордо отвернувшись, как будто не из ее рта только что вылетело это оскорбление, покинула помещение. На секунду мне все же захотелось ее ударить. Или расплакаться. Или закричать на всю аудиторию: «Кто бы говорил!». У меня, в отличие от нее, был всего один, а не новый каждый месяц. Но я не позволил себе ничего из этого. Молча встал, дождался, пока все выйдут, и, попрощавшись, пошел искать место, где можно скрыться от всеобъемлющей женской ненависти. Впрочем, как бы я ни старался, скрываться у меня получилось недостаточно долго. На следующий же день на большой перемене я зашел в просторную столовую, заполненную студентами. Как обычно не глядя по сторонам, я пошел к прилавку, намереваясь купить себе что-нибудь если не поесть, то хотя бы попить. - Эй! – я застыл на месте, а воспоминания волной обрушились на мой многострадальный мозг. Мое лицо мгновенно покрылось испариной, а по спине пробежала разом сотня мурашек. Я не должен был оборачиваться, но в то же время не мог этого не сделать. Медленно я повернул голову в сторону голоса и увидел Макса в компании Ионы и еще десятка его обычных прихлебателей. Моя менее удачливая в музыке, но гораздо более удачливая по жизни соперница смотрела на меня с выражением отвращения, смешанного со злорадством, а ее ручка с наманикюренными ноготками лежала на плече у парня. Только тогда до меня дошло, что для мести Иона избрала самую гнусную траекторию, решив напомнить всем о той вечеринке и унизить меня еще больше, хотя, как мне раньше казалось, больше было уже некуда. Она сама не представляла, как она была близка к своей цели. Нет, унижения я не боялся, а вот когда по твоему сердцу топчется тот, кто этим сердцем безраздельно владеет, это очень и очень больно. - Говорят, твой голос затмевает звезды, - Макс сидел, расслабленно откинувшись на спинку диванчика, приобнимая Иону за талию, всей своей позой выражая удовольствие от процесса опускания меня лицом в грязь. – До сих пор не хочешь спеть мне? Он сузил глаза и ухмыльнулся, пошло подмигнув. - На третьем этаже много пустых классов, а микрофон я тебе предоставлю. Шутку я понял только тогда, когда все вокруг заржали. Сначала я просто не врубился, зачем оперному певцу микрофон. Потом же, когда до меня дошло, что именно он имеет в виду, я покраснел и быстрым шагом вышел вон из столовой под смешки студентов. С тех пор я, как мог, старался не попадаться на глаза никому из этой компании, кроме как на парах, где они не могли ко мне пристать. Я даже пропускал иногда общие занятия, чтобы еще реже сталкиваться с остальными студентами. А после пар готовился к концерту, закрывшись в одном из пустых классов с фортепиано. Но скрываться постоянно у меня не получалось. Максим теперь будто ставил себе целью найти меня на перемене и сказать фразу или две, тем самым веселя окружавшую его свору. Его шутки никогда не выходили за рамки, были, можно сказать, даже безобидными, но доводили меня до состояния молчаливой истерики своей частотой и неоднозначностью. Обычно он подходил ко мне непозволительно близко, окутывая аурой своей чудовищной силы, в радиусе которой я не мог пошевелиться, заглядывал мне в глаза, улыбаясь неизменно своей коварнейшей из улыбок, и произносил одну из заранее заготовленных фраз: - Как дела, куколка? Или: - Детка, твой запах сводит с ума. А еще: - Я бы порепетировал с тобой. Ничего такого, что могло бы вывести из себя, но я неизменно обнаруживал себя в состоянии крайнего возбуждения и спешил скрыться от посторонних глаз. А за два дня до концерта он поймал меня в пустынном коридоре после пар, когда я собирался открыть дверь кабинета, чтобы еще несколько раз повторить каденцию. Он зажал меня в углу, поставив ладони по обе стороны от моего лица. - Скоро концерт, - его тихий грудной голос всколыхнул снова то возбуждение, от которого я не мог ни на секунду избавиться в столь близком его присутствии. – Жду – не дождусь услышать твой голос. Его дыхание опаляло мои губы, настолько близко он был ко мне. Я понял, что все это выше моих сил, и в первый раз воспротивился его власти надо мной. Я выставил ладони перед собой, пытаясь оттолкнуть его. - Отойди от меня, - произнес я дрожащим голосом, но, мне кажется, сделал только хуже. Его губы вытянулись в плотоядную ухмылку, а грудь прижалась вплотную к моей, словно показывая, что все мои жалкие потуги не возымеют никакого эффекта – с тем же успехом я мог попытаться сдвинуть скалу. - Ты все же умеешь говорить, - он разглядывал мое лицо, хотя, наверное, это было непросто сделать с такого близкого расстояния. – Я уже начал задумываться, для чего еще предназначен такой милый ротик. Он положил ладонь на мою скулу и провел пальцем по нижней губе. Мои глаза расширились в ужасе, и я мог только надеяться, что Максим не догадывался о том, каким влиянием на меня он обладает. Что сейчас, что тогда, в столовой, если бы он захотел разложить меня при всех на столе и кончить мне на лицо, я бы не смог воспротивиться его воле, что бы меня ни ждало после этого. Прошла всего пара секунд, но этого времени мне хватило, чтобы представить себя под ним на полу вокального класса, и как минимум половина меня желала этого до дрожи. Чтобы видеть каждый кусочек его тренированного тела, его фрикции, когда он вбивал бы в меня свой член, его глаза, наверняка темнеющие во время оргазма. И чтобы я обязательно был трезв, потому что о прошлом разе я почти ничего не помнил, кроме его силуэта надо мной. И не так из-за алкоголя – сколько его там было! – как от того, что мой мозг, по-видимому, отказывался воспринимать происходящее как реальность. Максим шагнул назад и, подмигнув мне, через секунду уже скрылся за поворотом, оставляя мне только эхо своих шагов, а я приложил ладонь к щеке, которой касались его пальцы. И только запершись в классе и для надежности оставив ключ в замке, я впервые за все эти недели доставил себе удовольствие, если это, конечно, можно так назвать, привалившись спиной к корпусу рояля и вспоминая запах его парфюма и жар его тела. Шепча в экстазе его имя, я понимал, что этого мне мало: не хватает его самого, на мне, во мне, снаружи и внутри. И только придя в себя, ко мне вернулась пустота одиночества: такой, как Максим, никогда в жизни не посмотрит на меня так, как я смотрю на него. Своими дурацкими шутками он заставил меня почувствовать боль утраты того, чего у меня никогда и не было. _________________________________ *Ария da capo – трехчастная форма, в которой третья часть повторяет первую, но с вокальным украшением-импровизацией. Третья часть обычно не записывалась композитором; он просто помещал в конце второй части указание «da capo», что переводится с итальянского как «сначала». Ария da capo требует от певца владения вариационной формой. Завершает третью часть и всю арию каденция, исполняющаяся без аккомпанемента.