Спасай меня

Дима до сих пор помнит, как впервые встретил его. Обычно наши детские воспоминания сохраняются в сознании обрывками, кусками, но это - совсем другой случай. И, казалось бы, ну что такого в этом моменте, что он так крепко засел в его мыслях? Подумаешь, он ведь не был одним из тех маленьких детей, которые стали свидетелями какой-нибудь страшной катастрофы, и потом их всю жизнь преследуют обрывки из прошлого из-за психологической травмы. Нет. Это просто нечто… Необъяснимое. Диме даже глаза закрывать не надо, чтобы вспомнить тот день, картинка сама начинает перед глазами маячить. Вот они сидят: Никита и его бабушка. Одетые, наверное, в самую нарядную одежду, которая только у них есть. На мальчишке - шитый-перешитый пиджачок с белесыми разводами книзу, коричневые вельветовые штаны, которые, судя по виду, носил еще покойный муж старушки, и дурацкие белые носочки под потрепанными сандалиями. На пожилой женщине - бордовое тряпичное платье в тон косынке, пожелтевшие от времени туфли, и в руках - черная сумка из искусственной кожи, которую можно купить на любом уважающем себя базаре за сто рублей. И они сидели, такие смешные в своей бедности, в своем желании показаться нарядными в этом тряпье, что Дима не выдержал и, ткнув в них пальцем, звонко и заливисто расхохотался. Стоящая рядом мама с сумочкой от Шанель и бриллиантами в ушах уже хотела было его одернуть, но не успела. Этот смешной маленький мальчик, в своих дурацких вельветовых брючках и сандалиях, вдруг резко соскочил со своего места и, в пару шагов приблизившись к нему, со всей силы ударил его по голове. Тут же поднялись визги и крики, захлопотала бабушка, они с Диминой мамой начали извиняться, перебивая друг друга, сам Дима, упав на пол, заколотил по нему руками и горько заревел… Позже, когда, наконец, покинув детский сад, мама с Димой возвращались домой на красивом серебристом Мерседесе, мальчик пытался выяснить, за что же его ударили. Он же просто смеялся, чего же в этом такого? Но то ли его мама в душе была всё еще зла, что ее чадо обидели, то ли еще по какой причине, но она не стала говорить ему, что над людьми смеяться нельзя, что это унижает их. Не сказала она и того, что этот мальчик в душе уже слишком взрослый для своих лет и давно уяснил, что свою бабушку и себя надо защищать от смешков в лицо и за спиной. Ничего из этого мама Диме не сказала, кроме одной фразы: "Прости и пожалей мальчика". Это маленького Диму и разозлило. Как это: побили его, а жалеть - другого? И, скорее всего, именно из-за этих слов всё случилось так, как случилось. Может, если бы мама объяснила… Впрочем, зачем все эти предположения? Судьба сложилась именно так, прошлое останется прошлом, и изменить его невозможно, как ни старайся. Итак, разозлившийся маленький Дима, вернувшись домой, начал придумывать план мести своему обидчику. В голову ничего не приходило, кроме как избить этого противного мальчишку ответ. Тут он вспомнил слова мамы: "пожалей мальчика". За что его жалеть-то? Ничего в нем такого, за что может быть стыдно, нет. Мальчик как мальчик: не очкарик, не рыжий. Разве что одежда… Точно, конечно! Как он сразу не догадался! Пожалеть мальчика можно, потому что у него дурацкая одежда. А можно и не жалеть. Можно снова над ней посмеяться, раз его так это обижает. Тогда этот дурак снова сам полезет драться, и тогда уже Дима со спокойной душой ударить его в ответ. И мама не будет ругаться: не он же первый начал! С этими мыслями мальчик, безумно довольный собой, лег спать. План свой он осуществить смог частично. Придя в садик, первым делом он пошел к воспитательнице, чтобы та помогла ему развязать шнурки, но остановился, услышав знакомый голос. Выглянув из-за угла, он увидел, что разговаривают бабушка ударившего его мальчика и Марьвикторовна, противная воспиталка, которая вечно заставляла их считать палочки и учить какие-то закорючки. - Машенька, ну, ты войди в наше положение! - причитала старушка. - Никитка такой талантливый мальчик! Если это видно даже сейчас, когда у него пальчики еще маленькие и детские, то, как вырастет - он же шедевры будет творить! А эти ваши художественные мастер-классы хоть материалом его обеспечат. Ты же понимаешь: ему лепить хочется, а на что я ему пластилин куплю? Дашка-то нас совсем забросила… - Екатерина Васильевна, я, правда, всё прекрасно понимаю, - успокаивающе отвечала ей воспиталка. - Но тот вчерашний инцидент… Вы уж поймите: если что снова произойдет, тут одно мое слово уже ничего не скажет, да и мне начальство голову снесет. Хорошо еще, родители нормальные попались, а тут таких полно, что сразу жаловаться руководству пойдут, - глядя в умоляющие глаза старушки, женщина тяжело вздохнула. - Вы можете пообещать мне, что поговорите со внуком, что драться ему нельзя ни с кем и ни при каких обстоятельствах? Такое повториться больше просто не должно. Бабушка часто закивала. - Конечно, Машенька, Никитка - мальчик умный, он поймет… Дальше Дима не слушал. Из разговора он не так уж и много понял, а одно слово - как его там, индицент, что ли? - вообще показалось каким-то пугающим. Но самое главное он для себя всё же вынес. Первое: Никита будет ходить не в сад, а на творческие мастер-классы. Их проводила три раза в неделю полная добрая женщина, дававшая детям на выбор два варианта: рисовать или лепить что-нибудь из пластилина. Самого Диму не интересовало ни то, ни другое, и он предпочитал кидаться шариками из пластилина в девчонок. Продолжалось это до тех пор, пока его не ставили в угол, где ему только и оставалось, что корчить другим ребятам рожи за спиной женщины. Еще до того, как эти мастер-классы у них начались, Марьвикторовна предупредила, что, возможно, помимо ходящих в сад ребят, на эти занятия могут приходить и другие дети, так как они являются бесплатными и находятся в свободном доступе. Что такое "свободный доступ" Дима не знал, но общую мысль уловил. Впрочем, в итоге, помимо Аришки, рыжей дочки воспиталки, больше никого нового так и не появилось. А теперь вот будет этот Никита! Вторая вещь, которую Дима понял из разговора, тоже была не особо радостной новостью. Никите нельзя драться, а значит и Дима не сможет его побить. Если он начнет первым, мама будет ругаться, а этого ему хотелось меньше всего. Впрочем… Смеяться-то всё равно можно? И именно этим и занялся Дима. Каждый раз при виде Никиты, он тыкал пальцем в его одежду и хохотал. Будучи главным сорванцом группы, Дима всегда собирал вокруг себя остальных детей, ведь только ему хватало смелости на шалости - остальные боялись наказания. Поэтому, его эстафету быстро перехватили другие ребята. Как же, это так весело - смеяться над глупым мальчиком, который даже и ответить тебе ничего не может, а только ревет в углу! Марьвикторовна, правда, ругала, ну так она ведь не всегда рядом! Как только тема одежды начала наскучивать, появился новый повод для насмешек, причем теперь гораздо более весомый. Этот Никита подружился с девчонкой. Да и с кем - с Аришкой! Которая мало того, что рыжая, так еще и дочка воспиталки! И если до этого еще оставались ребята, относившиеся к Никите более-менее лояльно, то теперь его возненавидели уже все. Так продолжалось еще год. Дети смеялись, Никита терпел и плел рыжей Арине косички. А потом ребята выросли, и пришла пора идти в школу. Детишки богатых родителей, живущие в роскошных коттеджах, из своего элитного частного садика перешли в не менее элитную частную школу. У Димы даже почти все люди в классе были те же, что и в группе. А Никита с Ариной, живущие в убогих хрущевках поселка городского типа через дорогу, скорее всего, пошли в не менее убогую общеобразовалку, или куда там еще. Диму вплоть до вчерашнего вечера это абсолютно не интересовало. А вчера он увидел призрак из прошлого. Вот только в нем с трудом угадывался тот, несмотря ни на что остающийся жизнерадостным, мальчишка. Синяки под глазами; спрятанные под шапку грязные волосы; неестественно бледная кожа; та интонация, с которой он шипел свое "уходите"; а, главное, неизбежно выглядывающие из-под рукавов растянутого свитера свежие шрамы на запястьях - всё это указывало на то, что открывший им дверь парень сломлен. Абсолютно и, возможно, бесповоротно. В глазах Никиты больше не было того упрямства, которое словно говорило "я не сдамся никогда", и оставалось там даже тогда, когда он плакал. В нем с трудом угадывался тот светлый мальчик с несокрушимым внутреннем стержнем. И теперь Дима мучился лишь одним вопросом: кто или что сломало этого парня?