Ноль

Мы сами — дьявол свой, и целый мир Мы превращаем в ад. (с)

Денис Сто лет не собирались старой компанией. Да и место — заброшенный военный аэродром, где раньше проходили все наши школьные пьянки, — навевало определенные воспоминания. Мне до смерти не хотелось переть вдоль леса в густой вечерней темноте, но не прийти я не мог. Все-таки мы давно не оказывались в родных местах одновременно. Кто-то обязательно оставался на лето в городе, кто-то вовсе уехал поступать в столичные универы. Если бы не звонок от Сашки, я бы так и проторчал весь июль на дедовой пасеке, даже не зная, что все мои старые друзья вдруг стеклись в Бальменовку. Разве что кроме Тараса. Новостей о нем я не слышал с тех пор, как родители увезли его лечиться за границу. В тот злополучный год. — Эй, Дэн! — на перекрестке меня окликнул Никита Краев. Свет фар мазнул по влажному асфальту, когда он притормозил отцовский джип у обочины. Краев высунулся из окна, и я едва его узнал. Вымахавший за несколько лет из хлюпика в здоровенного детину, растерявший подростковую угловатость. — Эй, дружище! Садись, подброшу. — Привет, — я улыбнулся и поскорее плюхнулся к нему на пассажирское. Странно, но я обрадовался не столько встрече с Никитосом, сколько возможности поскорее убраться от дороги. Удушающего соснового запаха и тянувшегося из-под ветвей холода. Темноты, разъевшей очертания вильнувшей вглубь леса тропы. Мне казалось, я давно похоронил в себе этот страх, но тело помнило все. Вернулись дрожь и щекочущее возбуждение животного ужаса. Сердце забилось быстрее, и даже дыхание — хриплое, с присвистом — меня подвело. — Давно катаешь? — спросил я, украдкой вытерев вспотевшие ладони о джинсы. Никитос бы понял, конечно. Но я боялся поймать его сочувствующий взгляд или, не дай бог, услышать вопросы, на которые не хотел отвечать. Меня спасло то, что Краев смотрел не отрываясь на дорогу. — Полгода назад права получил, — он ткнул на кнопку плеера и врубил излюбленный рэп. Я невольно усмехнулся: что-то в Никитосе со школы так и не поменялось. — А ты все на своих двоих, смотрю? Тем накопилось достаточно, и у нас завязался легкий трёп. Рассказывали друг другу, где живем и чем занимаемся, вспоминали девчонок-одноклассниц, тупые школьные приколы и байки. Поржали над Сашкой, который на радостях вызвался купить всем пива. У меня на душе чуть полегчало, когда мы свернули в сторону от леса, но тут Никитос вдруг бросил: — Слышал, что Тарас приехал? — Нет, — выдал я так отчужденно, будто это во мне ничего не трогало. Наверное, я просто растерялся. Иначе я объяснить не мог, почему тяжелая вязкая тревога накатила на меня медленно, с опозданием. Вновь кадрами пронеслись в сознании непрошеные образы. Холодный предрассветный лес. Тропа. Скорость бега. Жуткий вопль, чуть не разодравший барабанные перепонки. Падение. Кровь на ладонях. Бешеный пульс. Звериное отчаяние, топором вмазавшееся в грудь. Крики Тараса, которые не прекращались, неслись шквалом эха по кронам. И вторивший им перепуганный гвалт птиц. — Я сам охуел, — Никитос опустил окно с моей стороны, когда заметил, что я шарю по карманам в поисках пачки сигарет. Я закурил, но легче не стало. — Он заезжал к нам утром. Отцу долг возвращал… ну, его же предки тогда у нас занимали. Мне хотелось спросить, но я молчал, не в силах выдавить ни слова. Никитос, впрочем, рассказывал все сам. — Глаз у него левый белесый. И шрамина от брови прям до щеки. Как я понял, Тарас этим глазом не видит теперь. В остальном его подлатали славно, уродом не остался. Моя младшая, Машка, вообще вылупилась и чуть не облизывалась, дуреха озабоченная. Но… жутковатый он стал, Дэн. — В смысле? — единственное, что я смог спросить. Сигарета выскользнула из пальцев и мелькнула красноватым огоньком, улетев в темноту. — Улыбался как-то странно, — дернул плечом Никитос, сворачивая к площадке аэродрома. Парни уже развели костер, рассевшись на сваленные на бетон куртки и рюкзаки. Выпивали, смеялись, как в старые добрые времена. У меня же настроение отбило напрочь. — И вел себя тихо — не таким я его запомнил. Он, кстати, про тебя спрашивал. — И что ты сказал? — наверное, я спросил резче, чем стоило, потому что все-таки нарвался на грустный, с оттенком молчаливого понимания взгляд от Никитоса. — Так я ж не знал, что ты тоже здесь, — протянул он осторожно. — Вот и сказал, что не знаю. — А, ладно… Мы вышли из машины и присоединились к ребятам. Сашка вскочил, чуть не облив меня пивом, заголосил и полез выражать чувства, давя меня в медвежьих объятиях. С Андрюхой, Эдом и Витей мы обменялись рукопожатиями, а Катерину, единственную девицу на празднике жизни, я клюнул в холодную щеку. Никитос подсел к Андрюхе, еще одному трезвеннику по долгу вождения, и больше на меня не смотрел. Сашка вручил мне банку пива и стакан с воняющей спиртом бурдой на выбор, Катерина включила на своей мобиле музыку со школьных времен, и приятная ленивая радость, подкрепленная алкоголем, отвлекла меня от тягостных мыслей. Лес отступил, убрался на окраину сознания. И даже холод, коснувшийся мельком загривка, растаял и больше не донимал нервные окончания. Не знаю, чего намешал в моем и своем стаканах Сашка, но когда от костра остались только тлеющие угли, именно мы первыми отправились гулять, горланя песни и безбожно шатаясь от выпитого. Хохотали, вспомнив, как какая-то девица оставила Эду любовное послание в мужском туалете, изгваздав весь кафель губной помадой. То шли ровно, то валились в высокую траву, глядя мутным взглядом в беззвездное небо, и поднимали друг друга за рукава курток. Потом бросались бегом, едва слыша просьбы подождать от Катерины и Вити, тащившихся следом. — Вот ты мой брат, Дэн. Ты скала, — заявил Сашка, ткнув меня пальцем в плечо и шмыгнув носом. — А они, — он нетвердо указал в сторону ребят, потерявшихся в темноте, — слабаки! В какой-то момент в голове стало до беспамятства мутно. Помню только, что от души проблевался в канаву, оторвался от ребят и бежал, не чувствуя земли под ногами, вдоль дороги. Орал во всю глотку, выпуская пар и накопившиеся эмоции. Пытался закурить, переломал три сигареты и выронил пачку. А потом, окончательно потерявшись в пространстве и не понимая, куда направляюсь, лег на бетонный блок у обочины и уставился в кромешную темень широко распахнутыми глазами. Дорога до дома далась особенно тяжело. Меня кто-то подхватил на байке — Андрюха, наверное, раз Никитос приехал на машине — натянул на мою болезную голову шлем и повез сквозь теплую июльскую ночь. Я едва держался за его кожанку, упирался козырьком шлема в широкую спину и отчаянно боролся с рвотными позывами. — Погоди… — громко прохрипел я, когда понял, что физиология взяла надо мной верх. — Остановись… мне надо… — Терпи, — отозвались в ответ сквозь свист ветра. — Тут недалеко. И он не соврал. Не прошло и двух минут, как я получил возможность слезть с остановившегося байка, отбросить шлем в сторону и упасть на теплую распаханную землю одной из дедовых грядок. — Поднимайся, — меня грубо потормошили за плечо. — Поднимайся и иди в дом. — Не хочу, — буркнул в ответ. Меня уже не тошнило, но легче от этого не стало. Черепную коробку будто залили расплавленным свинцом. — Отвянь, Дрон, мне хуево… — Да? Я тяжело перевернулся на спину, выплюнув комок земли, и собрался высказать Андрюхе все, что думал. Но застыл в оцепенении и даже перестал замечать дикую боль в голове, потому что надо мной стоял Тарас. Его едва было видно в тусклом свете, лившемся из наших окон. Бестужев вырос, раздался в ширине плеч. Стал крупнее и сильнее на вид. Лицо у него сильно повзрослело. Да еще и этот шрам, полоснувший прямо поперек глаза — белесого, матово поблескивавшего глаза. — Тарас, — выдохнул я тихо. — Дениска, — отозвался Тарас в тон мне, с грубо спародированным придыханием, и улыбнулся. Никитос оказался прав — то была странная, пугающая до чертиков улыбка. — Привет, дружок. Он присел на корточки и потрепал меня за щеку, как ребенка. Огладил мой дрогнувший подбородок шершавыми пальцами, пристально оглядел зрячим карим глазом. Склонил голову, не переставая улыбаться. Если бы только у меня нашлись слова. Если бы только хватило сил сказать хоть что-то. Мышь, трусливо притаившаяся в высокой траве, — вот, кем я был тогда и кем вмиг стал сейчас. Ничего не забыл. Ни ужаса, ни тревоги, ни рвавшей на части тоски. Ломающей боли. — Денис? — секундную странную тишину между нами нарушил голос деда и его шаги, раздавшиеся из-за двери. Все рухнуло, спало оцепенение, и воля к движению вернулась в тело. Я смог вдохнуть. Тарас молча поднялся, сел на заведенный байк и стремительно рванул в пустую темноту дороги, обдав меня душной пыльной взвесью из-под колес. Только шлем так и остался лежать под моей судорожно вцепившейся в него рукой. Никита Ноль без палочки — вот как он на меня взглянул. Удивленно приподнял брови, не признав после пары-тройки минувших с последней встречи лет, но ничего толком не сказал, сев ко мне в джип. Дэн весь был хмурый и нервный, смотрел отрешенно на дорогу, вяло поддерживал разговор. Не знаю вообще, как ему хватило яиц идти одному в ночь вдоль этого чертового леса. После того, что они с Тарасом пережили, я бы на месте Дэна и на пушечный выстрел не приблизился к его границам. Бестужев-то ладно. Его, видно, так крепко приложило тогда, что он потерял последние остатки страха. А Дэн… черт знает, что у него творилось в голове. Со мной он не спешил делиться. Только и оставалось, что стиснуть зубы и смотреть на дорогу, молча глотая обиду и невольную злость. Я так и не стал для Дэна достаточно близким другом. Единственный раз, когда он позволил себе вывернуть передо мной душу, случился в тот чертов день. Я невыносимо стыдился взыгравшей внутри гордости, что Дэн выбрал именно мой порог, когда прибежал белее мела и схватился за столбик крыльца, испуганными светлыми глазами уставившись перед собой. Я понял, что произошло что-то ужасное. И вместо сочувствия испытал гордость. Ебанутый влюбленыш, который дрочил на старшеклассника Дэна, проклиная себя за то, что не мог собрать всю свою смелость, пойти и признаться. Куда было мне, дохляку и груше для битья, против Тараса. Весельчака, любимца учителей и авторитета среди ребят из класса. Обаятельного парня с красивой улыбкой и добрым взглядом. Тарас обскакал меня тогда, отняв у меня мечту о Дэне. Обскакал и теперь, намертво поселившись вместе с лесом и ужасами минувших дней внутри его головы. Даже когда мы пили и болтали у костра, Дэн то и дело оборачивался в сторону леса. И смотрел с такой тоской, что если б я не знал, то подумал, будто он скучает. Лишь чуть погодя я понял — он не скучал, а убивался. Дэн выжег себя ненавистью и отчаянием изнутри настолько, что сил осталось только на эту тусклую горечь. Напивался он, как в последний раз. — Хватит вам, — я поймал Сашку за рукав, когда он пытался в очередной раз подлить Дэну. — Завязывайте, не держитесь уже на ногах. Сашка криво ухмыльнулся, взглянув на меня мутными серыми глазами. — Все еще печешься о нем? — спросил с издевкой. Забылся, наверное, и помянул времена, когда я болтался при их компании безответной мямлей на потеху. Тарасу он всегда боялся поперек слово вставить, а меня уличать в ненормальных симпатиях — это для Сашки было развлечением особого сорта. — Слушай, как это мило, а, Никитос! — Да пошел ты, — я отшвырнул его руку так резко, что Сашка покачнулся и ошарашенно глянул на надорвавшийся рукав. Больше в тот вечер мы не разговаривали. Сашка потом напился, и они на пару с Дэном пошли гулять, прихватив с собой добрую часть ребят. Я выждал около часа, мы с Андреем молча сели по машинам и поехали отлавливать пьяных дебилов по округе. Нашли всех, кроме Дэна. И я уже не на шутку разволновался — мало ли что взбредет в его нетрезвую голову? Но когда я проехался до дома Дэна на всякий случай, то увидел байк Тараса и этих двоих, что-то забывших в огородной грядке. Сердце сдавило разочарованием. Впрочем, мне было не привыкать. Я сдал назад, развернул джип, не оборачиваясь больше, и поехал отвозить прикорнувшую на заднем сидении Катерину домой.