Ноль

Денис Мне снился лес. Четыре года назад, каким я его помнил. С мощными корневищами деревьев, туго опоясанными мхом и лишаем, порослью диких ягод и мелкой, выродившейся травой. С серым неприветливым небом, дробленой мозаикой застрявшим в ветвях далеких сосновых крон. Память выплетала картинку так ярко и достоверно, будто это случилось вчера. Я как наяву видел спину шагавшего впереди Тараса, отстранял еловые лапы рукой, касаясь пальцами мягких молоденьких игл. Чувствовал мертвенный холод, которым тянуло из темноты чащи. Мы как раз добрались до малого Бальменовского озера, остановившись у забродившего тиной берега. Поглядели немного на воду, в которой плясали на легком ветру наши отражения — темноволосого смуглого Тараса и бледного и светлого, едва не сливавшегося с рябящей поверхностью меня. — А погнали до большого озера? — Тарас схватил меня за руку так неожиданно, что я невольно вздрогнул. Он это заметил и усмехнулся: — Ссышь? — Ничего не ссу, — оскорбился я, но руку не отдернул. Мы наконец-то ушли далеко от людских глаз. Может, страх и жал на сердце, но, держась за Тарасову шершавую ладонь, я его не чувствовал. — Не ври… — задумчиво произнес Тарас, разглядывая наши переплетенные пальцы. Двинулся навстречу, когда я в будоражащем предчувствии поднял голову, и приник к моим губам грубо и жадно, словно опасался, что я вот-вот шарахнусь в сторону. Но я только высвободил ладонь и положил ее Тарасу на шею, с не меньшим запалом отозвавшись на наш первый поцелуй. Его язык прошелся по моим деснам, скользнул внутрь послушно приоткрывшегося рта. Все это стало для меня в новизну, и я пару раз неловко царапнул Тарасовы губы резцами. У него встал — я почувствовал, когда Бестужев вжался в меня бедрами, обняв и потянув на себя. Такое и раньше случалось: я замечал стояки Тараса во время редких совместных ночевок и купаний на речке. Но я всегда притворялся, что это не имело значения. А теперь, не помня себя от наглости, завозился с ширинкой его джинсов, спустил замок молнии до середины, пока он не встрял намертво, и забрался рукой в его плавки. Тарас довольно замычал мне в губы, когда я огладил пальцами мошонку и плотно обхватил его член. Вверх, еще немного, опасливыми движениями до открывшейся головки, надавил на уздечку. Тарас вздрогнул, оторвавшись от моих губ, и с тяжелым вздохом уронил голову мне на плечо. — Дэн… Он навалился на меня всем телом, и от пьянящей близости и горячего дыхания в шею у меня самого потяжелело в паху. Я оскользнулся на влажной земле, потянул за собой Тараса, и мы повалились в жесткий камыш. Бестужев рассмеялся, щекоча мою кожу дыханием, поднял голову и взглянул помутневшими темными глазами. Завлекли в жаркую тягучую истому вес его тела, прохладные ладони под моей майкой. Язык, влажно огладивший мой сосок сквозь ткань, пришедшие ему на смену губы, что грубо смяли, дразня. Я тихо позвал Тараса по имени. И когда он вновь на меня посмотрел, один его глаз налился белой матовой пеленой. Полоса шрама прорезала себе путь сквозь бровь и веко, сползла на скулу. Тарас улыбнулся в странной, пугающей манере, оскалившись и коснувшись кончиком языка острого резца. Нервным покалыванием по клеткам мозга прошлась тупая пульсирующая боль. И меня поволокло, отшвырнуло в сторону. Закружилось изрезанное ветвями небо над головой, взметнулись перепуганные птицы, подняв невообразимый гвалт. Я оказался на коленях, резко опрокинутый толчком на лесную тропу. Поднял ладони, всмотревшись в бурую, смешавшуюся с грязью кровь. Услышал дикий вопль, врезавшийся скальпелем в барабанные перепонки. Закричал и сам, просыпаясь и рывком садясь в кровати. Еще пару секунд мне казалось, что я продолжал спать, но наваждение рассеялось в светлом утреннем мареве, оставив за собой только бешеный стук сердца. Пыль вяло кружилась под полосой света, упавшей из окна на дощатый пол моей спальни, большие старинные часы отмечали прерывистым боем полдень. С улицы доносились звуки врезавшейся в землю сохи и говор неугомонных кур. «Кошмары вернулись», — подумал я хмуро. Не так уж и неожиданно, но все равно неприятно. Голова раскалывалась после вчерашнего, а во рту пересохло. Я оглянулся и обнаружил на тумбочке трехлитровую банку с рассолом и плавающим в нем одиноким огурцом. Рядом оказалась и таблетка. — Дед, ты святой… — я так жадно приложился к банке, что горло свело от холода на первом же глотке. Заел таблетку огурцом и устало повалился спиной на подушку. Проследил ленивый полет пчелы от шкафа к нагретому солнцем подоконнику — дед, видимо, нечаянно запустил эту заблудшую душу с пасеки, когда приносил мне рассол. Выходить из дома решительно не хотелось. Будь моя воля, я бы собрал вещи и немедленно рванул обратно в город, пока лес не пробрался внутрь черепной коробки окончательно. Не отравил все мои воспоминания и сны. Тревога возвращалась с новой силой. Я чувствовал ее остро, как никогда. А это значило, что лес меня ждал. Однажды он позволил мне сбежать, но теперь… теперь все было иначе. Меня самого тянуло обратно, настойчивой манией влекло в темноту, из которой вырастали давнишние образы. Я снова видел эти странные сны. Видел на обратной стороне смеженных век то, с чем однажды столкнулся наяву. Сбежать бы, забыться заново в городской суете и многолюдной безопасности. Но я не мог. Не сейчас, когда вернулся Тарас и мы могли закончить все вместе. Шанс расправиться с лесом раз и навсегда существовал — я это чувствовал. Проблема крылась лишь в том, что неясным оставался посыл Тараса. Зачем он приехал? Что между нами оставили прошедшие годы? Ведь я тогда бросил его. В самый страшный день бросил одного. Эдуард — Эд, принеси минералочки, будь человеком, — прохрипел Сашка из-под одеяла. — Сам доползешь, — буркнул я, выходя из спальни и нарочно погромче хлопая дверью. Все шишки как обычно доставались мне — вроде оба вернулись под утро пьяные вдрызг, но я же старший, мне же батя по шее навалял так, будто я снова очутился в сраном деревенском детстве. Гадство. Не хотел же я возвращаться в Бальменовку, жуть как не хотел. С этим местом вязались в сознании только самые неприятные воспоминания, которые не перебивались даже памятью о веселых школьных годах. Может, роль сыграло то, что на нашем кухонном столе мне по-прежнему мерещился Тарас с залитым кровью лицом. Конвульсивно дергавшийся и оравший так, что от этих истошных криков цепенело все тело. Скорую и полицию вызвали сразу, как Дэн прибился к порогу Никиты и, заикаясь, пробормотал, что на Тараса напали в лесу. Но от города до Бальменовки дорога долгая, и Бестужева, едва мужики нашли его на выходе из леса, потащили к нам. Мамка у нас, как единственный фельдшер в округе, пропустила через кухонный стол столько людей, что я с детства не боялся открытых ран и крови. У нас дома постоянно зашивали кого-то или резали — обычная практика. Поэтому мы с Сашкой побросали грязную с обеда посуду в раковину, накрыли стол клеенкой и молча отошли в сторону, как это всегда бывало. Но почему-то вид растерзанного Тараса, нашего осененного ореолом неуязвимости кумира, произвел оглушающее впечатление. Я тогда живо сцапал Сашку за шиворот и затолкал, не слушая рьяных протестов, в спальню. А сам прислонился спиной к двери и бессильно сполз по ней на пол, уставившись на руку Бестужева, судорожно вцепившуюся в столешницу. Его глаз — я готов был поклясться в том — светился сквозь запекшуюся на белке кровь тусклым рыжеватым огнем. Будто глазницу ему залило расплавленным металлом, который прожигал себе желоб сквозь мозг, даря Тарасу невыносимые муки. Помню, что мать застыла в нерешительности, и инструменты жалобно брякнули в тазике, который она держала в руках. Она тоже это видела, наверняка. А потом свет потух, как гаснет перегоревшая лампочка, и радужка левого глаза Тараса, что раньше была темно-карей, стала лишь не намного ярче белка. — Что там произошло? — донимал меня впоследствии Сашка, но я хмуро отмалчивался на его вопросы. И даже Дэну, когда Тараса увезли на скорой, ничего не сказал, только отрицательно потряс головой. Еще месяц, наверное, я из непонятного самому себе интереса лез в это дело. Был с инициативной группой, когда впервые сквозь весь Бальменовский лес прорубали дорогу. Правда, до большого озера, которое без конца упоминал Дэн, так и не добрались. Деревья в той стороне, на которую он указывал, росли так часто, что сквозь них даже ребенку сложно было протиснуться. Дэна, кстати, посадили после этого на курс каких-то таблеток и на месяц затолкали в лечебный пансионат, решив, что он поехал крышей от пережитого шока. Потому что про второе озеро слыхом не слыхивали даже местные старожилы, да и если оно существовало, то пробраться к нему сквозь такую поросль было бы нереально. Но я Дэну верил. Не столько потому, что за ним не замечалось раньше тяги к брехливости, сколько из-за старых библиотечных подшивок. Ох и заебал я тётю Таню с допуском в читальный зал — она не хотела и на метр меня подпускать к святая святых, потому что во втором классе я взял себе почитать «Бежин луг» и благополучно его просрал. Но тётя Таня, видимо, что-то в моем лице разглядев, неохотно выписала новый пропуск, и я покорпел над картами, составленными еще в советские времена. На одной из хреново пропечатанных схем я все-таки нашел кружок второго, так называемого Большого Бальменовского озера. А из брошюрки какого-то географа-любителя, расписавшего все про нашу дыру, я выяснил, что волков в этой местности не водилось с конца позапрошлого века. Волки — такова была официальная версия Тарасова ранения. И сейчас я жалел, что не поверил в историю с хищными зверями и двумя свихнувшимися от ужаса мальчишками. Потому что все внутри сжалось, когда Дэн позвонил после обеда и решительно произнес: — Я надеюсь, у тебя осталась та карта, Эд? Мне надо в лес.