Листья на лондонских лужах

Квартира Честертона была такой же, как её хозяин: небольшой беспорядок, лёгкая мебель, мало света. Казалось, Бертран не стремился ни к комфорту, ни к роскоши. Уотерс прикасался к стульям и шкафам, желая оставить свои отпечатки, свой след. В тот день в Лондоне опять шёл дождь и холодная вода билась в оконные стёкла, оставляя на них прозрачные разводы. Мужчины пили чай и ели лимонный бисквит. Уотерс выглядел чересчур напряжённым, сидел на краешке стула, словно находился на аудиенции у представителя королевской семьи. — Всё хорошо? — спросил Честертон, отправляя в рот очередную порцию бисквита, лежащую на десертной ложке. — А? Да-да, конечно… — натянуто улыбнулся писатель и поспешил сделать глоток чая. Он видел сиреневых бабочек, летающих над головой возлюбленного. От них исходило потрясающее золотистое сияние и Редьярду до боли хотелось рассказать Бертрану об этом. Но он боялся… — Если бы тебя спросили, что главное в литературе, что бы ты ответил? — откинувшись на спинку стула, поинтересовался Честертон. Уотерсу показалось, что в глазах цвета жидкого серебра мелькала усталость. Он ведь так мало знал об этом человеке. Быть может, у него проблемы? Редьярду было непросто посмотреть на мир вокруг, увидеть эмоции людей, он жил в закрытом пространстве, где обитали его чувства и произведения. — Любовь. Важнее её ничего нет, — зачарованно глядя на Честертона, хрипло ответил писатель. Бертран мягко улыбнулся и взял со стола серебристый портсигар: — Ты так на меня смотришь… — Как? — Не знаю. Будто я… особенный. — Так и есть. — Ты меня смущаешь… — тихо рассмеявшись, Бертран достал сигарету, вставил её в рот и несколько развязно закурил. Одна из бабочек села на плечо мужчины и Уотерс протянул руку, чтобы спугнуть её. Конечность замерла в воздухе, создавая неловкий момент. Честертон вопросительно посмотрел на руку и, выпустив дым носом, сжал кисть мужчины в своей тёплой ладони. Так они и сидели, слушая заунывную песнь лондонского дождя. А потом писатель вдруг встрепенулся: — Давай поедем в Баколи! — Боже, зачем? — затягиваясь, добродушно спросил Бертран. — Солнце, море… Действие моего нового романа будет происходить в Баколи. Да, именно там! — Хорошо, давай в Баколи. Я никогда там не бывал. В эти секунды Уотерс ощутил себя самым счастливым человеком на свете. Разумеется, когда Бенджамин узнал о поездке, то тут же забыл о своей английской сдержанности. Он пылко уверял, что им нечего делать в чужой стране, без сопровождения и знания языка. Уотерса раздражало, что кузен считал его малым дитём, оторванным от мира, но в тот день испытывал такую чистую и блаженную радость, что не стал вступать в спор. — Ты пишешь гениальные книги. Ты один из самых лучших писателей во всём мире. Я не назову страну, в которой тебя не читают! Но… Редьярд… ты должен беречь себя, — настаивал Бенджамин, следуя за братом от гардероба до кровати, на которой стоял открытый чемодан, и обратно. — Да, ты увлёкся. Сильно. Но это не повод бросаться в омут с головой. — Я не «увлёкся». Ты не смеешь говорить на эту тему, ясно тебе? Ещё раз услышу подобное — останешься без работы! — прошипел Редьярд, поджимая губы и бросая на Бенджамина злобный взгляд. Тот поднял ладони вверх и кивнул. Никто не хочет остаться без куска хлеба. А Уотерс был живой легендой, которая хорошо платила. Очередь из желающих стать его секретарём выстроилась бы до самой Аляски. Посему Бенджамин не хотел рубить сук, на котором сидел. Но дело было не только в деньгах — он действительно опасался отпускать Редьярда в чужую страну. Иногда тот совершал странные телодвижения, мог подолгу смотреть в стену, а потом, стараясь проморгаться, соображать, где находится. Но Уотерс был непреклонен и спустя сутки они с Честертоном отчалили в Баколи, которая встретила их медовым солнцем и нежно-розовым закатом. Бледнокожий Редьярд щурился от непривычного изобилия естественного света и выглядел несколько растерянным, но жутко довольным. Он арендовал дом Пьянко-Ручилло на берегу моря, который представлял собой двухэтажное белокаменное здание с большим количеством роскошно обставленных комнат, залов, дубовых лестниц. Честертон бродил по нему, присвистывая от изобилия красоты. Когда от колорита позолоченных подсвечников, старинных картин и хрусталя в стеклянных шкафчиках начала кружиться голова, он пришёл в спальню, где Уотерс корпел над печатной машинкой. Его волосы всё ещё были прилежно расчёсаны по пробору, но пара прядей взбунтовались и выбились. Бертран улыбнулся, любуясь гением пера, находящимся за работой, а потом тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь. Когда Уотерс поставил точку и потёр покрасневшие глаза, за окнами сгущался синий маслянистый вечер. На бархате неба загорались звёзды, открылись ночные клубы и рестораны, опьянённые джазом, хлынувшим из Америки. «Ревущие двадцатые», во всей своей блестящей красоте и беззаботной дерзости, меняли не только моду, но и будоражили умы мужчин и женщин. Если в пуританской Англии американское веяние считалось полулегальным, открыто не приветствуясь обществом, то в Италии всё было иначе. Дама могла облачиться в платье с юбкой, собранной из бисера, обрезать длинные волосы, завить их и нарисовать на губах «бантик», а после отправиться танцевать в ближайший клуб. И никто бы не посчитал её «ночной бабочкой». Думая об этом, Уотерс встал, скинул атласный халат и облачился в лёгкие белые рубашку и шорты. Выйдя из спальни, он позвал Бертрана, но ответа не последовало. Откровенно нервничая, Редьярд вышел из дома и осмотрелся. Далеко впереди виднелись огни уличных кафе. Море было спокойно, зовя в свои тёплые объятия. Пляж, прилегающий к дому, пустовал. Словно чувствуя, что Честертон отправился туда, где под открытым небом играют джаз и пьют пиво, писатель пошёл вперёд, на огоньки. Через двадцать минут он оказался возле большого уличного кафе, на танцевальной площадке которого вертелись полуголые мужчина и женщина, танцуя танго. Трое толстых мужчин давали джаз, а посетители набивали животы форелью с овощами и пили пиво. Уотерс заметил Его и в солнечном сплетении возникла странная боль. Честертон сидел за столом с пятью мужчинами и что-то живо обсуждал. Возненавидев всех этих незнакомцев, писатель приблизился к столу, не сводя пристального взгляда с Бертрана. Тот вскочил, смеясь: — Представляешь, встретил здесь американцев. Присаживайся к нам. — Как ты здесь оказался? — спросил Редьярд, но его вопрос затерялся в экспрессивной итальянской речи, льющейся со всех сторон. Он опустился за стол, после чего последовала церемония знакомства. Редьярду было плевать на этих американцев и он не сводил строгого и блестящего взгляда с любимого. Что у них может быть общего? Эти американцы походили на пустых прожигателей жизни, на авантюристов и элегантных разбойников. Вскоре ответ был получен — карты. Они принялись за очередную партию преферанса. Оживлённый Честертон слишком много болтал и смеялся, пафосно курил и выглядел до неприличия сексуально. Уотерс испытывал дикое желание ударить его. Рубашка Бертрана была расстёгнута почти до пупа, на груди блестел серебристый католический крест, синие пиджак и брюки, подчёркивающие его стройную фигуру, слегка помялись (он ведь так и не переоделся после приезда в Баколи). Уотерс молчал всю игру. — Для меня большая честь познакомиться с самим господином Уотерсом, — заговорил черноволосый и горбоносый парень, когда все деньги, поставленные на кон, отошли седовласому и бородатому мужчине с хищным взглядом. — Ваш роман «Крушение» — просто событие в области литературы. Искупление грехов посредством написания музыки — это великолепно, — поддакнул тот, что носил маленькие чёрные усики и обладал смазливой внешностью. — Спасибо, — глухо ответил Уотерс, не отводя взгляда с Честертона. — Это всё, конечно, безумно интересно, — пряча деньги в карманы серебристого пиджака, заметил седовласый, — но сегодня я намерен играть и выигрывать. Поняли, придурки? Едем в казино. Все начали подниматься. Бертран не сдвинулся с места, глядя на бледное лицо писателя. Тогда седовласый похлопал Честертона по плечу, ухмыляясь: — Поехали, красавчик. Ты классно играешь. Уотерса словно ударило молнией. Он был готов вскочить и ударить наглого ублюдка, что посмел так разговаривать с Бертраном, да ещё и трогать его… Но неведомая сила удержала писателя на месте. Он лишь процедил: — Мы идём домой. — Какой у тебя нервный парень, — хохотнул американец и, смерив Редьярда насмешливым взглядом, пошёл в сторону дороги. Его дружки последовали за ним. Домой возвращались в гробовой тишине. Бертран смотрел под ноги и был мрачнее тучи, в то время как Уотерс злился. Злился и ревновал. Лишь оказавшись в уютно освещённой гостиной, мужчины заговорили. Первым начал Бертран: — Почему ты был против моего нахождения в этой компании? — Ты не видел, что это за люди? — усмехнулся Уотерс и начал расстёгивать рубашку. — Но ведь дело не в этом. — Разве? — Да будь хоть попы на их месте — ты бы всё равно смотрел на меня так, как несколько минут назад. Будто я предал тебя, — Честертон хмуро смотрел в пол, держа руки в карманах брюк. — Тебе виднее. Я думал, мы хорошо проведём время. Только ты и я. Зачем ты ушёл в это кафе? — почти обессиленно ответил Уотерс. Он ощутил ужасное головокружение и поспешно стянул рубашку, бросая её на диван. — А мне нельзя было дойти до кафе? Неужели ты настолько собственник? — уязвлённо выпалил Честертон и тут же прикусил язык. Разговор летел в яму банальности. Писатель развернулся и, свернув в коридорчик, прошёл в ванную. Его трясло. Обнажившись, он встал под душ и крепко зажмурился. На чёрном фоне возникали блестящие цветы, ягоды, животные и чудесные птицы. Это всё любовь. Мужчине хотелось заорать на всю чёртову Италию: «Ты мой! Ты только мой!», но вместо этого он болезненно скривил губы. Дверь в ванную открылась и кожа покрылась мурашками. Редьярд с замиранием сердца слышал шелест одежды, чувствовал запах любимого тела и то, что мужчина встаёт рядом. Тёплые ладони легли на его узкие бёдра. Манящий голос шепнул: «Прости меня». Писатель облизал пересохшие губы и ничего не ответил. Через секунду он ощутил, что его мягкий член оказывается в горячей полости влажного рта. Содрогнувшись, Редьярд застонал и откинул голову назад, ладони легли на мокрые удлинённые волосы. Бертран брал член всё глубже, делая резкие движения головой. Толстая головка скользила по языку, оставляя на нём свои выделения и иногда касалась гланд, заставляя писателя рычать от блаженства. Он крепко сжал волосы Честертона в кулаках и начал двигать бёдрами, подстраиваясь под темп. Короткая мокрая борода Бертрана касалась яичек, даря им дополнительное наслаждение. В какой-то момент Честертон взял орган во всю длину и головка упёрлась в дёргающиеся гланды. Нос, приникший к заросшему лобку, опалял его горячим дыханием. Редьярд громко застонал, на чёрном фоне тысячи разноцветных фейерверков разлетались на искры. Густая сперма полетела прямо в пищевод Честертона. Прижавшись спиной к кафельной стене и тяжело дыша, словно от долгого бега, Редьярд видел искры и фейерверки, пёстрые лучи, подрагивая всем телом. Когда ему удалось открыть глаза, он сфокусировался на Бертране. Тот, словно отражение в мутном зеркале, взирал на него, стоя совсем близко. Писатель взял в руку его твёрдый член и начал дрочить, облизывая губы. Честертон упёрся ладонями в стену по обе стороны от головы Уотерса и полностью отдался ощущениям. Капли воды стекали по его лицу на шею, очерчивая кадык. — Я так тебя люблю, — прошептал Редьярд, и в следующую секунду Честертон начал кончать ему в ладонь. Писатель продолжил быстрые движения рукой, забирая всё, до последней капли… ...На следующее утро Уотерс проснулся из-за приятного аромата омлета. Прикрыв наготу лёгким халатом, он прошёл на кухню и замер в дверях. Честертон колдовал над плитой, что-то проверяя деревянной лопаткой. Писатель сглотнул, ощущая небывалый голод и не в силах отвести взгляд от Бертрана. А потом они завтракали на террасе и наслаждались запахом моря. Его бесшумность манила, Редьярд хотел окунуться и не сводил взгляда с голубоватой воды. В округе не было и не должно было быть ни души (писатель выкупил всю виллу), поэтому можно было позволить себе немного сумасбродства. Мужчины допили кофе и вышли на пляж. Уотерс не решался снять халат, хоть и понимал, что здесь его наготу, кроме любовника, никто не увидит. А вот Честертон с лёгкостью снял шорты, бельё и рубашку. Пока он шёл к воде, лукаво поглядывая на писателя из-за плеча, тот думал, что ревнует это тело к воздуху, солнцу и, конечно же, морю. Скинув халат, он последовал за Бертраном. Они долго купались голышом, обнимаясь и целуясь в воде. Уотерс, привыкший к прохладной английской погоде, не чувствовал дискомфорта. Им овладело одно сплошное наслаждение. Вдоволь накупавшись, они занялись любовью на берегу. Бертран сидел верхом, откидывая назад голову и жмурясь от наслаждения и яркого итальянского солнца. Он совершал резкие движения на члене писателя, а тот смотрел на него во все глаза и стонал, трогая руками его грудь, живот и бока. Он просто ошалел от ощущений и сладости, скопившейся внизу живота. Тем временем Честертон, словно наездник, упёрся ладонями в его плечи и стал совершать резкие и очень быстрые движения, буквально прыгая на члене. Они вскричали в унисон и одновременно словили долгий, мучительно-сладкий оргазм. Редьярд крепко держал любовника за бёдра, оставляя синяки и не давая соскочить с плоти. Тот дёргался, словно на электрическом стуле, а мокрые удлинённые волосы хлестали его по щекам. Однажды Честертон предложил Уотерсу посетить местный театр. Писатель нехотя согласился. На тот момент у него уже было готово несколько глав и единственное, о чём он хотел думать — это роман. Но пренебрегать желаниями любимого, по крайней мере слишком часто, было неправильно. Поэтому они облачились в свои лучшие костюмы и отправили в центр Баколи. Уже после первого акта, в буфете, где подавали земляничный мусс и какао, к Уотерсу подошла компания женщин. Лучезарно улыбаясь, они просили подписать экземпляры романа «Зелёная гора». Благо, дамы не знали английского, и Редьярд смог быстро от них отделаться. Опомнившись, он обнаружил, что Бертрана рядом нет. Ослабевая галстук-бабочку, мужчина бросился в фойе, где сразу же заметил любовника. Тот стоял рядом с каким-то тучным мужчиной средних лет. Взмахивая руками, они о чём-то разговаривали на повышенных тонах. Писатель нервно облизал пересохшие губы и замер за колонной, наблюдая. Честертон показал толстяку кулак и, раскрасневшийся, направился в сторону зрительного зала. Редьярд сделал шаг вперёд и мягко сжал его запястье: — Всё в порядке? — М… Да. Старый знакомый. Из актёрской среды. Хотел, чтобы я помог выбить для него роль. Забудь, — быстро выпалил Честертон. — Поехали домой? — Конечно. Спектакль так себе. Поздним вечером, при свете свечи, они лежали на кровати и смотрели в высокое фиолетовое небо, открывшееся за распахнутым окном. Их волосы соприкасались и в этом было какое-то особенно интимное слияние. Писатель прикрыл глаза и приглушённо заговорил: — «Весенним утром, когда солнце кажется лишь жёлтым осколком из-под недопитой бутылки виски, черноволосый статный мужчина пересёк перекрёсток. Тогда никто ещё не знал, что он слеп на оба глаза, что ведёт его лишь высокая Звезда…». — Как красиво… Откуда это? — повернув голову, Честертон с благоговением посмотрел на Уотерса. — Начало моего нового романа. Если бы не ты, я бы не написал ни строчки… — прошептал мужчина, не открывая глаз. — Ты обещал показать мне черновик, — мягко улыбнулся Бертран, всматриваясь в правильные черты нордического лица. — Да… Сейчас, — Уотерс распахнул глаза и подошёл к столу. Открыв папку, достал оттуда белоснежные листы и протянул их Бертрану. Он внимательно следил за его лицом, ловя каждый оттенок эмоции, пока тот читал. Когда Честертон поднял на него взгляд, в серых глазах практически стояли слёзы. — Это великолепно… — Ричард — это тот, кем я мог бы быть, не имея таланта и тебя, — тихо ответил Уотерс и лёг на кровать, снова переводя взгляд на небо. — Но ведь он слеп… И глубоко одинок. — Всё так. Я ведь тоже был слеп. Я никогда никого не любил так, как тебя… — писатель посмотрел на Честертона и тот понял, что в этих словах нет ни слова фальши. Мужчина был серьёзен. Это была такая любовь, которую не умертвят ни старость, ни смерть, ни разлука. Это то, что до гроба и после гроба. Бертран мягко притянул мужчину к себе. Рукописи остались зажаты меж их грудных клеток.

***

Уотерс проснулся, провёл рукой около себя и распахнул глаза. Честертона рядом не было. Он ещё не понял, что произошло, но уже чувствовал… Беда. Вскочив с кровати, мужчина увидел стопку с рукописями на прикроватной тумбочке. Окно всё так же было распахнуто. В комнате царил зной. Истекая потом, Редьярд выбежал из спальни и громко позвал любимого, но ответом ему была лишь звенящая тишина. Мужчина обежал весь дом, исследовал пляж и летние кафе. Тщетно. Конечно, можно было предположить, что Честертон просто отправился по делам в город или решил купить овощей, но Редьярд чувствовал, что дело не в этом. Он вернулся домой, обежав, как безумец, почти весь Баколи, и, сев на пол возле кровати, стал ждать. Когда в окне забрезжил печальный серый рассвет, а море уже во всю штормило, обещая пасмурный день, Уотерс понял, что его Бертран не вернётся. С трудом встав на ноги, он направился в сторону телефона, не понимая, как может быть так больно. Его сердце словно раздирало на миллион кусков, дышать становилось всё сложнее. Он уже взял трубку и стал набирать свой лондонский номер, как душевная боль, поразившее всё его существо, жестоко выстрелила в разрывающееся сердце. Мужчина упал, судорожно сжимая в руке провод; изо рта полилась пена. А дальше… покой, тишина, чьё-то обещание, что боли больше не будет. ...Редьярд открыл глаза и увидел белый потолок. Повернув голову, он убедился, что находится в своей лондонской комнате. В кресле сидел медицинский брат, который тут же встрепенулся и поспешил поставить писателю укол. Потом пришёл Бенджамин. Видеть его жалостливый взгляд было омерзительно и тяжело. Но боль потери была, всё же, сильнее. — Где Бертран? — прохрипел Уотерс, надеясь, веря… — Неизвестно. В Англии его, судя по всему нет. В тот итальянский дом он так и не возвращался, я оставил там людей на этот случай. — Сколько я так провалялся? — Семь дней. Редьярд с трудом провёл языком по сухим потрескавшимся губам. Обведя лихорадочным взглядом комнату, он вдруг заметил в ней людей в венецианских масках. От них исходило серебристое сияние. Некоторые из них запрыгивали на потолок и ползали по нему. Другие заглядывали в его рукописи. — Уйдите! Не трогайте мои романы! — страшным голосом заорал писатель, глядя в сторону стола. Медицинский брат и Бенджамин вздрогнули и проследили за его взглядом. — Паразиты! Прогоните их! — орал Редьярд, не понимая, почему кузен и этот амбал ничего не делают. — Успокойся, там никого нет! — растерянно отозвался Бенджамин. — Вы все заодно? Хотите меня добить? — злобно блестя красными глазами, Уотерс встал с кровати и тут же упал. А люди в масках смеялись над ним и, словно летучие мыши, свисали с потолка… «Бертран… Где ты?» — первая мысль, возникшая в воспалённом мозгу. Редьярд чувствовал запах спирта и медикаментов, но не хотел открывать глаза. Ему было так больно, что проще было бы вырезать себе сердце. Осталось лишь найти нож. Неожиданно лба коснулось что-то мягкое, напоминающее вату. Уотерс открыл глаза и в рассеянном свечении увидел нескольких женщин в белых халатах. Те обмотали чем-то его голову и вставили в рот валик из бинтов и ваты. Всё вокруг плыло, теряло очертания, поэтому писатель не противился происходящему, просто зажал его зубами. — Включать? — Да, старт. В следующие мгновения тело Редьярда пронзили разряды тока. Уотерс содрогался в конвульсиях, жмурясь и издавая звуки, заглушаемые «кляпом». В углах глаз скопились капли влаги. Медсёстры что-то тихо обсуждали, а он, пронзаемый током, думал лишь о Бертране, его образ, стоящий перед глазами, помогал справиться с этой физической болью, являясь источником душевной. Процедура рвала жилы, приносила муки голове, не щадя кровоточащее сердце.