Три шага до вечности

День выдаётся тёплым, но несмотря на это, в лесу было туманно, промозгло и не так светло как хотелось бы: влажная земля, мокрые от холодной росы опавшие листья под ботинками едва шелестят, воздух пронизан смесью травяных, ягодных ароматов и тонким запахом хвои. Лес почти недвижим. Только ветер чуть шевелит верхушки деревьев, будто шепчет что-то древнее, забытое, но такое родное. И Северус, медленно выдохнув и решившись, одним слитным движением шагает с опушки под сень деревьев. Лес словно глотает звуки — шаги становятся мягче, дыхание тише и глубже. Он идёт медленно, без цели, хотя определённая цель у него имеется - собрать нужные травы. Но он словно забывает о ней, и просто продолжает идти вперёд, как будто кто-то ведёт его за руку, невидимо, молчаливо и безбоязненно. Под ботинком скользит что-то твёрдое и нечётко блеснувшее — тихий хруст, будто ломается ветка, но звук другой, глухой, неестественный. Он останавливается, делает шаг назад и смотрит вниз. Среди сырой, тёмной листвы — камень, маленький, чёрный, с тусклым блеском, словно впитавший весь холод земли. Северус склоняется, чтобы разглядеть вблизи то, что попалось под ноги и в этот миг лес замирает совсем, глухая тишина обрушивается со всех сторон. Возможно, он и сам не ведает, что творит, поднимая с сырой, пропитанной ночным дождём земли что-то смутно знакомое, давно виденное, причину, по которой он лишился единственного человека, понимавшего его, порой больше, чем он сам. Северус стоит, держа на ладони гладкий тёмный камень. Он знает, что это — не просто артефакт. Он узнаёт его, не может не узнать. Вещь Гонтов, что была в проклятом кольце. Дар Смерти, как ему спустя много времени приоткрыл тайну Дамблдор. — Глупость, — едва шепчет он, но пальцы не могут выпустить Воскрешающий камень. Он смотрит на него, как смотрят на двери, за которыми, быть может, больше нечего терять. А затем — крепко сжимает его в руке, и лес будто перестаёт существовать. Тени, задрожав, смещаются, превращаясь в нечто невообразимое. Воздух становится плотнее, как перед грозой. И молочно-сизый туман стелится под ноги и из него чуть заметным абрисом выступает фигура: слишком знакомая, до огненной боли в груди, до неровного неслышного выдоха, до... Лили. Не сияющая, не юная, не недосягаемая, а просто — словно живая. Такая, какой она могла бы быть сейчас. С глазами, в которых нет ни укора, ни обвинения ни в чём, только — тёплая грусть и бесконечная нежность. — Северус, — произносит она тихо, как будто не прошло и дня, а не семнадцать лет. Он не может пошевелиться, не может вдохнуть влажный, тяжёлый воздух, в горле стоит ком, а грудь распирает глухой жар. — Я… — его губы едва размыкаются. Он не знает, что сказать. После стольких лет — ни единой связной мысли, только боль и вина, жгучая, ничем не предотвратимая, разливается по телу не хуже кислоты. — Ты всё ещё жив, — перебивает она его мягко. Они молчат и всё смотрят безотрывно друг на друга. Только листья шелестят под ногами, и в этом шорохе было меньше тревоги, чем в его сердце. А внутри его сердца бушует штормовая буря. Вспышки воспоминаний — их разговоры, взгляды, прикосновения и улыбки, их ссоры и примерения, и его неверный выбор — словно неотступная тень, преследующая его, и как итог всему — этот горький миг. — Прости меня... — наконец выдыхает он едва слышно. Он хотел бы поверить, что всё это — лишь сон, иллюзия, но рука твердо сжимает камень. Этот маленький чёрный артефакт — символ не только его боли, но и остатки неясной, сумбрной надежды на что-то. — Ты не виноват, — Лили говорит тихо и мягко. — И я тебя ни в чём не виню. Это был мой выбор, — улыбка касается уголков её призрачных губ. — Ты не обязан страдать всю жизнь. И ты можешь… можешь позволить себе быть счастливым. Он плотнее сжимает пальцы, оцарапывая кожу об острые края камня. Он мучительно борется с желанием выбросить его, стереть прошлое, которое жжёт его изнутри, и одновременно — с желанием держать его, потому что он — единственное, что у него осталось. Кроме замка, неясного зова магии и самого себя. Слёзы наворачиваются на ресницах и мужчина прикрывает веки, не давая им возможности пролиться, и едва сдерживает крик — крик без слов, но безумно-жгучей, горестной тоски. — Я всегда любил только тебя... — едва слышимым шёпотом, чуть видимым движением губ. Он медленно открывает глаза, но взгляд его всё ещё полон задушенной в глубине вины и прорвавшегося смятения. — Я знаю, — кивает она в ответ и смотрит на него так открыто и с такой мудростью во взоре, что дыхание перехватывает. — И я эту любовь пронесла в себе до конца. Но ты… слишком долго оставался в ней. Как будто всё, что после — для тебя не важно. Северус качает головой, не соглашаясь с её словами. Слишком. Для него такое — слишком. Она осторожно делает шаг, второй, подходя ближе. Касается его руки. Её пальцы были прозрачными, но он вдруг чувствует его — тёплое, едва уловимое прикосновение. — Я всегда буду частью тебя, — она медленно поднимает руку и аккуратно кладет ладонь напротив гулко бьющегося сердца, и взгляд её спокоен, как застывшая вода. — Но теперь… пора отпустить. И это прикосновение, чуть заметное, едва уловимое, вдруг мягким теплом проникает в его, уставшее от всего, сердце, разметая ночную темноту всполохом убаюкивающего спокойствия. А Северус неверяще и невидяще вглядывается в её бездонные глаза. — Это была единственная часть меня, что не была ложью, — он всё ещё сопротивляется, цепляется за свою вину, за свою боль, за свою долгую, обречённую любовь к ней как за рушуюся внутри опору, только бы удержаться на ногах. — Нет, — мягко качает головой Лили. — Ты — больше. Намного больше. Просто не веришь себе. Он опускает взгляд, упираясь им в стылый молочный туман. Её слова отзываются гулким эхом где-то внутри и он вдруг со всей ясностью ощущает, насколько она правдива в своём простом видении его самого. Она всегда, всегда могла увидеть в нём больше, чем он сам бы мог увидеть. Даже — теперь. — Я не знаю... кем я стану... без тебя. Она улыбается — грустно, с теплотой, с потаённой в уголке губ нежностью и смотрит так, будто знает о чём-то, что ему никогда не постигнуть. — Тогда, может, пора узнать. И с этими словами она вновь касается его руки — легко, как в детстве, когда они сидели у пруда, и ветер трепал траву, в тех тёплых воспоминаниях, которые вернул ему её сын. — Живи. Не ради чего-то. Не вопреки кому-то. Просто... живи. Мужнина всё смотрит и смотрит в нежное лицо своего первого друга и первой возлюбленной. И впервые за долгое, долгое время осознаёт: в её лице больше нет той иконной, священной чистоты, которую он долгие годы нёс в себе. Нет больше того прошлого. А она — человек, просто человек, со своими ошибками и тяжёлым опытом, равно как и он сам. Только вот теперь он — больше не тот мальчик, которому когда-то не хватило тепла и любви. — И спасибо тебе за Гарри, — она плавно делает шаг назад, осталяя его наедине с открывшимся ему осознанием. Он прикрывает глаза, и впервые за долгие годы не чувствует боли — только смыкающуюся над его душой пустоту, разливающуюся из белоснежного покоя внутри. И тишину. Чистую, незнакомую. Свободную. Кристальную. Звенящую. И тишина эта, вдруг становится до невозможности плотной и безмолвной, и она раздувается в воздухе огромным цветком — так, что даже дыхание леса затихает. Его взгляд ещё долго остается прикованным к исчезающей фигуре, будто пытается задержать невидимый момент. Внутри него — пустота, а в сердце — шепот не забвения, но прощания и прощения. Медленно, словно просыпающийся ото сна, он опускает руку, раскрывая ладонь — и камень тихо выпадает, исчезая во мху, а он всё смотрит и смотрит вдаль остановившимся взором. Сердце всё ещё пульсирует отчаянной тоской и горечью давней утраты, а в его сознании высвечивается образ — тот самый образ, который он пытался запомнить, удержать — исчезнувшую Лили, живую и грустную. Только вот в его душе уже пробилось первым ростком эта умиротворяющая глубокая убаюкивающая тишина. В воздухе пахнет мокрой землей и уходящей тенью. И в этом мгновении он чувствует, осознаёт в единый миг простую истину, что пора возвращаться к реальности, и ему следует идти дальше — хоть и без неё. Он идёт ещё долго, не чувствуя усталости. Лес становится светлее, ветер сушит следы росы на мантии. Только в груди остаётся что-то лёгкое, прозрачное — то ли призрачная боль, то ли непоколебимый, упоительный покой. Когда он выходит из лесной чащи с сумкой, полной трав, ветвей и ягод, солнце уже садится, и день, начавшийся туманом, заканчивается чистым закатным золотом, высвечивающим верхушки деревьев. Северус впервые за долгое время ощущает — как легко ему дышится. Хогвартс встречает его шумом спешащих на ужин студентов, и мужчина останавливается на пару мгновений, чтобы, когда скроется последний ученик за дверьми Большого зала, спокойно подняться в свой кабинет. Дверь бесшумно закрывается за ним, свечи вспыхивают, приветствуя и освещая кабинет, а он, пройдя к тёмному столу, устало начинает выкладывать принесённое. Последней на стол ставится небольшая коробочка из трансфигурированной ветки ели, в которой покоится Воскрешающий камень. — Это тот самый камень? — вдруг раздаётся в глубокой тишине голос Альбуса. — Разве он не должен находиться у Гарри? Мужчина оборачивается на портрет и пристально вглядывается в голубые глаза бывшего директора. — У Поттера? — медленно проговаривает он, выпуская холщёвую сумку из рук. — Я нашёл его в Запретном лесу, Альбус, а не у нашего славного героя. Дамблдор только покачивает головой и тихо, с грустью отвечает: — Я завещал ему его. Северус мягко разводит руки в стороны, как бы говоря: а мне почём знать? А затем стягивает плотную мантию с плеч и взмахом палочки оправляет её вместе с сумкой на скрытый с глаз винтажный рейл, давным-давно приобретённый Альбусом. Северус плавно опускается в удобное кресло, откидывается на мягкую спинку и позволяет себе на миг расслабиться и стечь напряжению с изнемождённого долгим походом в лес тела. Мужчина пару раз проводит ладонями по лицу, прогоняя утомлённость, чтобы собраться с силами и, протянув руку, выудить из стопки нужную книгу и поднести ближе к себе. И с изумлением понять, что эта книга не принадлежит ему. Обложка в действительности такая же как и у его книги, только вот содержание - нет. Фолиант оказывается довольно древним. И страницы его не - пергамент, а тонко выделанная кожа, мягкая, тёплая на ощупь и словно бы дышащая. Но не шуршащие - страницы будто шепчут, когда Северус перелистывает их, пересказывая образами то, что на них записано. Благо, что он переписал основные свойства трав и камней для обряда в свой личный, исследовательский, зачарованный блокнот. Он уже понял, как он так нетривиально умудрился обменяться книгами с Поттером - столкнувшись с ним в коридоре на подходе к библиотеке и рассыпав стопку на каменный пол. Но данная книга, несмотря на похожесть его собственной, была иной, более распологающей постичь её тайны. Про Основателей книг было достаточно, а вот информации, той, самой необходимой для него не было. Словно бы действительно это присутствует лишь в легендах, да в сказках... Только вот одна сказка уже оказалась былью — он бросает пристальный взгляд на Воскрешающий камень, лежащий на чёрном бархате в небольшой деревянной коробочке, и вновь возвращается к изучению фолианта. То, что он нашёл книгу про обрядовые травы и камни в библиотеке, конечно, поможет ему в этой, несомненно рискованной, задумке. И даже если ни Совет, ни Министерство не одобрили его идею, он всё равно сделает то, что необходимо, надобно как воздух, как капли дождя после долгой засухи, чтобы потушить бушующее пламя и дать вздохнуть земле свободно, без надрыва и без страха быть просто живой. Он сделает это сам. Пусть и в отрыве от всего, что было раньше - сейчас он не может противиться ощущению, что, возможно впервые, поступает так как считает верным для себя самого. Пусть интуитивно, пусть с тем, с чем несогласно Министерство — ему ли привыкать к тому, что он делал на протяжении многих лет? В конце концов, Директор сейчас — он. Да и школа никогда полностью не находилась в подчинении ни Совета, ни Министерства. Всегда была особняком. Не зря ведь Альбус постоянно твердил о том, что в Хогвартсе могут все найти защиту, все, кто в ней нуждается. И если замок подталкивает его к определенным действиям, иногда — нужно просто уступить, позволить себе сделать нечто иррациональное, чуждое даже своей природе, но отчего-то настолько правильное, что даже пальцы подрагивают от предвкушения действия. Потому что и сам Хогвартс порой тоже нуждается в защите и обновлении. Только после не забыть бы вернуть Поттеру его книгу, даже если он ничего не найдёт и в ней. И камень тоже, раз Альбус так многозначительно на него смотрел.

* * *

Большой зал утопает в тенях и лунных бликах, и Северус ступает неслышно, медля на каждом шагу, аккуратно неся в руках всё необходимое для обряда перед Самхейном. Четыре обряда через каждые три дня. Сегодня второй. А он, словно вор, а не Директор, пробирается затемно в зал, чтобы выставить на небольшой круглый алтарь, спрятанный в нише между двух стрельчатых окон на подиуме, где обычно стоит стол преподавателей, всё нужное. Минуты медленно текут, пока он всё расставляет на свои места, поджигает свечи велением ладони, а затем их огнём опаляет травы и едва заметный, горьковатый дым окутывает его на мгновение. Тишина, глубокая, насыщенная тенями и серебром лунного света, переплетается с магией замка, неслышно звуча в такт биению его сердца. Он и предположить не мог, что найдёт все ответы в старинном фолианте. И что тот вообще откроет ему такие тайны. Всколыхнувшееся пламя, потревоженная молчаливая сумрачность, и Северус, оглянушись на тихие шаги, резко разорачивается, закрывая своей необъятной мантией алтарь от любопытных глаз. — Кто здесь? — голос его звучит глухо и холодно, глаза пристально всматриваются через всю густоту мрака Большого зала — к его распахнутым дверям. Палочка на готове — отвадить всех нежелательных лиц. — Директор Снейп... — слишком знакомые интонации, слишком узнаваемый юношеский голос и мужчина только взмахивает ладонью, призывая замолчать, а затем мягким движением кисти манит к себе. Гарри не хочется нарушать эту вязкую, и отчего-то чарующую, безмятежную тишь зала, но он всё же, ступив за порог, неспешно проходит к Директору через весь зал, сжав в скрещенных на груди руках книгу. — Мистер Поттер, — окидывая взглядом юношу, тихо и медленно проговаривает мужчина. — Нарушаете правила? — Нет, сэр, — тот отрицательно качает головой и протягивает ему книгу, которую мужчина аккуратно принимает из его рук. — Пришли вернуть? — тихо, едва уловимым шепотом интересуется Северус, мельком посмотрев на тёмную обложку, а затем, оглянувшись и отступив на шаг, переводит взгляд на дым, что мягкими завитками поднимается от зажённых трав. Гарри несмело кивает, и с удивлением смотрит на алтарь: на чашу с водой, на свечу, на друзу переливающегося аметиста в её неровном свете, на пучки трав. — Это — полынь? И тоже — шёпотом, словно боясь нарушить нечто сакральное, слишком волшебное и мистическое. — Да. Но не только, — Северус наблюдает за расцветающим интересом в глазах юноши. Улыбка касается тёмных глаз мужчины, не решаясь появиться в уголке губ. Как мало, на самом деле этот юноша видел чудесного в своей жизни, полной войны. Ведь ритуалы, обряды, церемонии — это тоже часть той магии, которая заключена в нём. Северус едва слышно выдыхает, и понимая и не зная, откуда взялось внутри это щемящее его сердце чувство, желание, такое яркое, ослепительное и жгучее — показать ему, какой удивительной магия может быть в действительности. Насколько они связаны с ней, насколько они живут ею, насколько она пронизывает всё их существо, всю их жизнь, от начала и до самого конца. И через мгновение протягивает раскрытую ладонь ему навстречу: — Можете подойти ближе. Парень, залюбовавшись алтарём, не сразу обращает внимание на сказанные Директором слова и, только едва заметно встряхнув головой, словно освобождается от зачарованного морока. — Для чего это всё, Директор? — Гарри видит протянутую к нему руку и тут же шагает на две ступени выше, оказываясь около Снейпа. — Самхейн. Коротко, ёмко, и при этом показывая всю глубину нескрываемого доверия. И ощущение, что в эту тайну посвятили только его одного. Гарри едва заметным движением склоняет голову и молчит, не желая прерывать то, началу чему он стал невольным свидетелем. Мягко мерцают свечи, отражаясь на гранях лавандового камня, трепеща всполохами на чернеющей водной глади в деревянной чаше, и как извивающимися формами рассеивается полынный аромат от тлеющих трав, уложенных на тонкую каменную подставку. Магия лёгким шлейфом окутывает двоих, стоящих плечом к плечу и чуть склонивших головы друг к другу, и переливается мелодичным звоном. И весь замок будто вздыхает в умиротворении и напитывается не только покоем, но и силой.