Radio Wave

Танцуй пока не окончится пульс Пока не лишишься оставшихся чувств Нет, я не этого в жизни хотел Но всё это кладбище, полное тел

В городе никто не включает радио. Все знают, что радиостанция стоит тёмная, с запертой дверью. Опечатанная жёлтой лентой. Как место преступления. Руби протирает стойку в очередной раз. Бросает украдкой взгляды на Феликса, сидящего на диванчике в дальнем углу. Он сидит, не поднимая головы. Мурлыкает под нос что-то. Перед ним стоит чашка с остывшим чаем. В закусочной пусто. Только Бабуля возится на кухне. Придя на работу утром, Руби первым делом выдернула провод радио из розетки. Для надёжности. Поэтому, когда она слышит знакомый треск пустой волны, у неё волосы поднимаются на затылке. Она останавливается. Медленно-медленно поворачивает голову в сторону радио. Детский смех пробивается сквозь помехи. — Феееелиииикс, — тянет мальчишка. — Феликс, давай поиграем! В войнушку. Или в догонялки. Нет! Научи меня барабанить! Смеётся. Руби хочет подойти к радио. Разбить его о пол. Заорать. Сделать хоть что-то. Но её ноги словно налились свинцом. А изо рта вырывается только тихий хрип. — Ты мёртв, — устало говорит Феликс. Он не боится. Делает глоток чая. Заговаривает снова. Тихо. Но слова его подобны выстрелу: — Вы все мертвы. — Бууууу. Ты скучный. Вмешивается второй мальчик. Чуть постарше. С сиплым, простывшим голосом: — Феликс? А ты помнишь, как меня зовут? Другие голоса наплывают волной. Наслаиваются друг на друга. — И меня! — Меня помнишь? — А я тебе палатку помогал строить! — Нет, это я! — Ты обещал научить меня играть! — Феликс! Феликс! Феликс! Руби зажимает ладонями уши. Её мутит. Феликс сидит неподвижно. Только ложечка в его пальцах дрожит всё сильнее. — Прекратите, — просит он. Детский смех. Треск эфира. — Почему? — Ты же с нами играл! — Питер говорил, что нельзя плакать. — А ты всё время плакал. — А помнишь шторм? — А помнишь большую яму? — А помнишь... Феликс резко вскакивает. Стул с визгом отлетает назад. — Хватит! Тишина обрушивается мгновенно. Только белый шум радио. Феликс дышит тяжело. Смотрит на аппарат так, как будто пытается прожечь его взглядом. И тут — почти неслышно. Мальчик лет пяти, не больше. — Ты правда нас не помнишь? У Феликса перехватывает дыхание. Руби видит, как меняется его лицо. Как будто внутри что-то ломается. — Я… — хрипит он. — Я не… И не может закончить. Потому что не знает. В динамике кто-то всхлипывает. — Питер нас помнит, — шепчет ребёнок обиженно. — А ты нет. Руби больше не выдерживает. Подлетает к радио, хватает его обеими руками. — Заткнись! Швыряет аппарат на пол. Пластик трескается. Отлетает крышка. В закусочной становится тихо. Бабуля выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Цепляется глазами за внучку. За осколки радио у её ног. — Шапка, ты чего? — Ты не слышала? — каркает Руби. — О чём ты? — Она не услышит, — отвечает за неё Феликс. — Она не... Он обхватывает себя, словно пытаясь согреться. Шепчет: — Тени нравилось, когда мальчишки дрались друг с другом. Руби подходит к нему ближе. Протягивает к нему ладонь. Как к дикому, напуганному животному. Он продолжает. Пустым голосом: — Когда нас осталось пятеро, стало хуже. Остров орал по ночам. Не давал спать. Шапочка кладёт руку ему на плечо. — Не надо, — вытирает слёзы с его щёк пальцами. Улыбается дрожащими губами. — Пожалуйста. — А потом Джимми нашёл нож. Мы пытались отбить у него мелкого, но... у нас не было оружия. Только палки. Самодельные копья. Феликс судорожно сглатывает. — Он даже копьё нормально держать не умел. Ему… лет пять было. Может, шесть. Руби застывает. — Питер потом долго искал его по всему острову, — продолжает Феликс тихо. — Звал. Как сумасшедший. Он закрывает глаза. — А Джимми сказал, что Тень велела оставить тело в яме. А потом сам куда-то делся. Руби прячет его лицо в своей шее. Прижимает к себе, словно может защитить от прошлого. От воспоминаний. От ощущения чужой, липкой крови на его руках. — А потом остались только мы с Питером, — шепчет он ей в волосы. Всхлипывает. Отстраняется. — Он делал вид, что нас всё ещё много.

***

Участок пуст. Колдунья подставляет лицо солнечным лучам. Пытается разглядеть своё отражение в чайной ложке. Тихий треск помех. Тёмная сразу же забывает обо всём, бросается к решётке, тянет руки к столу. — Золотце?.. — почти шёпотом. Рация долго молчит. Слишком долго. А потом Голд устало выдыхает прямо в динамик: — Дорогая. Тёмная закрывает глаза. Смущённо улыбается. Посеревшие щёки почти незаметно розовеют. — Ты вернулся. Тихий смешок. Хриплый. Сонный. — А куда бы я делся? Шуршат простыни. Словно он перевернулся в кровати. У неё перехватывает дыхание. — Тебя опять заперли? — быстро спрашивает она. — Тебе больно? Он молчит пару секунд. Тянет почти капризно: — Мне запретили выходить из палаты. Что-то в его голосе заставляет её прижаться ближе к решётке. — Она рядом? — спрашивает Тёмная. — Иногда. Кашель. — Она таскает мне пироги. Накрывает одеялом. Тёмная морщит нос. — Будто я сам не могу. Но Голд смеётся тихо. Тепло. И от этого смеха внутри у неё всё сжимается. — Она говорит, что я могу себе навредить. Глупая. Она жадно втягивает воздух. И снова чувствует: солнце. Табак. Пыль. Виски. Он. — Я скучаю по тебе, — признаётся она слишком быстро. Рация потрескивает. Усталый вздох. — Я знаю, — ласково отвечает он. — Ты же без меня и дня не можешь прожить. Тёмная смеётся сквозь слёзы. И впервые за несколько дней выглядит почти живой. — Они думают, я чудовище. Голд долго молчит. Слишком долго. Потом шепчет, интимно, слишком близко. Прямо ей в ухо: — Они никогда не понимали нас. Он исчезает. Тёмная упрямо тянет руки к рации. Потом садится на пол. Пустая. Поблёкшая. — Сладенький. Ты же вернёшься? За окном гремит гром. Начинается дождь.

***

Руби не заводит мотор. Наблюдает за тем, как капли воды ползут по лобовому стеклу. Феликс смотрит на неё. В салоне тихо. Наконец, она открывает рот. — Сколько там было детей? — Когда я пришёл, нас было тринадцать. Она кивает. Словно пытается понять что-то. — Кто-то не выдерживал. Уходил, — шепчет Феликс. — Пэн пытался... рассказывал сказки. Заставлял нас танцевать. Петь. Когда ночи были длинные. Поясняет, увидев, что она нахмурилась: — Там ночи иногда... как будто неделями длились. — Неделями? — Мы жгли костры, — оправдывается. — Мы... Питер рассказывал сказки. Запрещал отходить от огня. И говорил, что не надо слушать крики. Там... кричало что-то. В лесу. Замолкает. Капли дождя барабанят по капоту. — Иногда дети исчезали, — он отворачивается к окну. — Питер говорил, что они вернулись домой. Не знаю. Жуёт губу. — Он говорил, что раньше дети приходили. Я был последним новеньким. После меня никого не было. Смеётся невпопад. — Последняя ночь была длинной. Самой длинной. А он... Руби с опаской смотрит на него. Отмечает опасный блеск в глазах. Как будто в нём что-то сломалось. — Феликс... — Он не хотел… понимать. — Замолчи. — Я говорил ему. Что нас только двое осталось. Что палатки пустые. Что… — сглатывает. — Что он опять разговаривает сам с собой. — Хватит, — рычит она. — А он смеялся, — всхлипывает Феликс. — Он всё ещё смеялся. Закрывает лицо руками. Плечи дрожат. Руби закрывает глаза, бьётся затылком о сиденье. — Эти игры... Господи, как... — Феликс давится слезами. — “Тихий лес”, блядь. Смеётся. Шепчет: — Последняя ночь длилась месяц.

***

Костёр трещал слишком громко. Питер кружился вокруг огня. Хохотал. Волосы липли к лицу. — Быстрее! — кричал он детям. — Быстрее, быстрее! Пока Остров не начал! Феликс сидел на барабане. Отбивал ритм. Тук. Тук. Тук. Слишком быстро. Искры. Босые ноги. Перья в волосах. Питер был один. Кричал: — Томми, не жульничай! Смеялся. — Джимми! Не толкай малыша! А Остров выл. Где-то под землёй. — Поддай жару, Барабанщик! Феликс послушно ускорился. Капли пота катились по лбу.

***

Из палаты Принца слышен смех. Эмма останавливается у двери так, чтобы её не было видно. Дышит глубоко. Размеренно. Стараясь успокоиться. Срывается. Вытирает мокрые глаза рукавом. Натягивает на лицо кривую, усталую улыбку. Киллиан подходит к ней с дымящимся стаканчиком. Он цепляется глазами за Питера, уснувшего в кресле. Мальчишка спит с открытым ртом, запрокинув голову назад. Пират кивает ей в сторону. Эмма послушно следует за ним. Устало опускается в кресло. Он прихлёбывает кофе. Доливает туда из своей верной фляжки, что всегда за пазухой. — Ему бы дома поспать, — наконец, заговаривает она. — Он от сына не отходит. Ну и... — пожимает плечами. — Я боюсь его оставлять одного. Она непонимающе смотрит. — Ты слушала его эфир ночью? — Нет. Киллиан тяжело вздыхает. — Демон вмешался в его эфир. Когда я его нашёл... — давится словами. Кашляет. — Он держал в руках ножницы. Не успел. Но было близко. Делает слишком большой глоток из стаканчика. Морщится, бормочет что-то про ром. — Близко, — эхом отзывается блондинка. Молчит. Под безжалостным светом флуоресцентных ламп видны синяки под глазами пирата. Щетина у него уже не выглядит частью образа. Просто человек давно не спал и не брился. Эмма подозревает, что она выглядит не намного лучше. Наконец, она заговаривает: — Он считает себя взрослым. — Угу. — У него же была семья... жена? Ну, Золотой же... — Была. — Но он ведёт себя не как... — Да, — тяжело вздыхает Киллиан. — Он был ребёнком, когда Тень в нём что-то сломала. Киллиан смотрит в сторону палаты. Пэн во сне морщит нос, что-то бормочет. Пират невольно улыбается уголком губ. — Иногда он просыпается в три ночи и требует блинчики, — признаётся он тихо. — Или тащит меня смотреть на луну. Или будит Феликса, потому что "одиноко". Эмма хмыкает. — И как ты это терпишь? Киллиан пожимает плечами. — А как не терпеть? Играется пустым стаканчиком. Поглядывает в сторону спящего подростка. — Он очень старается быть взрослым. Правда старается. Просто… Не выходит. — Думаешь, он вообще сможет вырасти? Его нижняя челюсть дрожит. Киллиан долго смотрит в сторону палаты. Потом тихо отвечает: — Нет. Но я буду рядом с ним.