Radio Wave

There's no avoiding the smell

I'm destroying myself

This well is poisoned and you just fell in

Пэн морщится, льёт в стакан, не глядя. Проливает на стол. Не замечает. На столе россыпь дисков, все с надписями, похожими на царапины: "Не слушать", "После", "Кровь". Один перевёрнут. Подпись почти стёрта. Он достаёт другой, вставляет в магнитофон. Пьёт. Питер не сводит глаз с колонки. Не моргает. Мика с записи дышит хрипло, загнанно. - Я… я могу, - шепчет он в микрофон. - Тут только припев остался. - Тшшш, милый, садись ко мне поближе. Шуршит одежда. Слышно дыхание. Голд всхлипывает. Пытается что-то сказать. Пытается сопротивляться. - Ты такой нежный сегодня, - мурлычет Тёмная. - Тебе же нравится. Питер смотрит на коробку диска. Гладит пальцем острые, пляшущие буквы. "Зачем я снова пришёл" - Мой мальчик, - шепчет он. - Твой мальчик, - повторяет Голд с записи. Стонет. Кашляет. Пэн замирает. Смотрит на колонки. Если прислушаться, можно понять, что это не Мика. Не его сын. Питер морщится. Не прислушивается. Тянется дрожащей рукой к магнитофону. Пальцы касаются кнопки. - Папочка… Точно как его малыш. Рука соскальзывает. Падает на липкий стол. Губы Питера дрожат. - Папочка, почему ты не забрал меня у плохой тёти? Папочка… ты же видел. Ты же знал. Стакан падает. Вино растекается по полу. Питер сжимает рот ладонью, как будто можно удержать звук. Из груди всё равно вырываются глухие рыдания. - Папочка… - почти на ухо. - Пап… ты меня не любишь? Пауза. - Ты же тогда стоял у двери. Ты же слышал. Питер замирает. Поднимает заплаканное лицо. - Нет… - почти беззвучно. Закрывает уши ладонями. Всхлипывает. Плёнка шипит. Трещит. Сквозь это слышен скрип. Словно кто-то сел на кровать. И голос Голда, срывающийся в плач: - Паааап… Папочка… мне больно… Питер рвано вдыхает. Вскакивает. И со всей силы сталкивает магнитофон на пол. Тот разбивается. Пластик. Провода. Куски корпуса. Но звук не сразу исчезает. Он хрипит. Ломается. Смеётся. В углу мигает: ON AIR.

***

Джонс с досадой бьёт ладонью по радио. Сквозь помехи слышен далёкий, призрачный голос: - …я бы пришёл… Треск. Киллиан на ощупь ищет телефон в кармане. Пальцы дрожат. Кто-то на другом конце города делает радио громче. Прислушивается к сбитому, загнанному шёпоту вечного подростка: - Я бы пришёл, маленький… Кто-то слушает, как Питер задыхается. Кашляет. Вдруг - резкое движение. Слышно, как разбивается стекло. Где-то что-то падает. Скрежет. - Где же? Ну, блядь, ну где... Всё гремит. Питер нервно смеётся. Повторяет сам себе: - Так нельзя… нельзя… Шаги. Метания. Вещи продолжают падать. - где… Дыхание сбивается. Невесёлый, короткий смешок. - Это тоже сойдёт. Он останавливается. Садится. Судорожно, сквозь слёзы вздыхает. - Ну же. Бормочет сам себе: - Ты же раньше уже... Пауза. Долгая. - Ему будет лучше. Всхлип. - Без такого бесполезного отца. Приглушённое, зажатое рыдание вырывается из его груди. - Всем станет легче, - уговаривает он сам себя. Одинокий слушатель радио ощущает, как волосы встают дыбом на его затылке. - Без меня всем станет легче, - шепчет Питер. Кашляет. Всхлипывает. Судорожно, загнанно дышит. Срывается на плач. - Я бы пришёл. Тихо, почти неслышно: - Я бы правда пришёл. Радио замолкает.

***

Киллиан ведёт машину крюком, коленями. Пытается набрать Питера по телефону. Тот не отвечает. Он сбрасывает. Снова набирает. Гудки. Пират с досадой бросает мобильный в сторону, хватается за руль до побелевших костяшек. Матерится под нос. Резко поворачивает, не думая включать поворотник. Всё равно город сейчас спит. Свет фонарей размазывается по лобовому стеклу. - Чёртов мальчишка. Голос срывается. Он сам не замечает, как шепчет: - Не смей, слышишь, не смей, я тебя... Он смотрит на телефон. Пэн не перезванивает. Киллиан резко тормозит у станции. Машину дёргает. Он не сразу отпускает руль. Пальцы не разжимаются. Приходится отдирать их по одному. Сжимает кулак. Бьёт по приборной панели - резко, больно. Шипит сквозь сжатые зубы. Сидит. Дышит. Слишком быстро. Смотрит на здание. Свет в окнах горит. Значит… Нет. Он не додумывает. Закрывает глаза на секунду. - Только не… Не договаривает. Резко открывает дверь машины. Холодный воздух бьёт в лицо. Пара шагов до студии. Замедляется. Рука на ручке двери. Не нажимает. Если не открыть... он всё ещё может опоздать не навсегда. Челюсть сжимается. Он открывает. Медленно. Осторожно. Разбитый магнитофон. Коробочки дисков со злыми, короткими надписями Барда. Вино, разлитое по полу. Красное. Слишком похоже. Киллиан не дышит. Мигающая лампочка. Взгляд бегает по комнате. Пол. Углы. Тени. Где?.. Ноги Джонса наливаются свинцом. Он делает шаг. Ещё один. Не моргая. Ищет. Боится найти. И ещё сильнее - не найти вовремя. - Чёрт, Пэн! Он видит ножницы в руках мальчишки. Мир замедляется. Все звуки резко исчезают. Остаётся только стук сердца в ушах. Секунда. Слишком долгая. Внутри всё падает - слишком знакомо. Слишком поздно. - Нет! Подлетает. Вырывает ножницы из бледных пальцев. Руки трясутся. Он хватает Питера за запястья. Смотрит. Ищет. Кожа цела. Ни крови. Ничего. Киллиан выдыхает. Резко. Как будто до этого не дышал. Но руки всё ещё не отпускает. И только тогда замечает. Стеклянные глаза. Слёзы, текущие по щекам без остановки. Шевелящиеся губы. Пэн повторяет. Раз за разом. - Я бы пришёл… Я бы пришёл… Киллиан замирает. - Питер?.. Тише. Неуверенно. Как будто проверяет, есть ли он ещё там. Потом резче: - Питер! Хватает за плечи. Встряхивает. Питер дёргается. Находит глазами лицо Киллиана. - Я слышал… - хрипло. - Я стоял… Питер сглатывает. Губы дрожат. - Мика звал меня. Киллиан замирает. - Он звал меня. Питер прячет лицо в воротнике куртки Джонса. Повторяет неразборчиво, сдавленно: - Он звал… звал… а я не пришёл… Подросток всхлипывает. Шепчет совсем тихо: - Он звал папу… Киллиан резко втягивает воздух. Он сильнее сжимает его плечи. - Что ты слышал? Питер отлипает от него на секунду. Заглядывает в глаза. - Я должен был… я должен был понять… Голос срывается. Снова прячет лицо в тёплой ткани. Пират обнимает его. Прижимает к себе. - Ты был ребёнком, - выдыхает, сжимает зубы. - Ты до сих пор… ребёнок. Киллиан сглатывает. Хочет сказать больше. Слова уже на языке. Он не говорит. Только сильнее прижимает его к себе. Почти незаметно начинает покачиваться. Как будто тело помнит раньше него. Сам не замечает, как начинает напевать под нос. Монотонно. Тихо. Питер цепляется за него сильнее. Дыхание постепенно выравнивается. - Демон… прав… Питер запинается. Как будто повторяет за кем-то. - Я… плохой… отец. Киллиан сжимает его крепче. - Он врёт, - почти что рычит сквозь зубы. Питер дёргается. - Ты слышишь? Киллиан отстраняется ровно настолько, чтобы поймать его взгляд. - Врёт.

***

- Он врёт, - шепчет Тёмная пересохшими, покрывшимися трещинками губами. - Он врёт. Ему нравится. В участке пусто. Только она, сидящая в камере, залитая неверным, лунным светом. За те несколько дней, что она провела тут, она состарилась на двадцать лет. Спутанные, поседевшие волосы свисают грязными паклями с головы. Бледная кожа покрылась паутиной тонких морщинок. Даже глаза, до этого пронзительно-голубые, словно выцвели. Она царапает ногтем стену. Бормочет под нос, даже не осознавая, что её никто не слышит. Что она говорит вслух. - Мой вкусный. Сладенький. Сглатывает. - Золотце. Тихо. Только слышно, как шкрябает ноготь об стену. В воздухе что-то неуловимо меняется. Словно кто-то вошёл в помещение. - Сладенький, - шепчет Тёмная. Рация, забытая на столе Эммы, включается сама по себе. Кто-то дышит в неё. Хрипло. Загнанно. Женщина приникает к решётке всем телом. Замирает. Она узнаёт это дыхание сразу. Голд облизывает губы. Смеётся. Говорит сквозь помехи: - Я так ненавижу тебя. Ты бы знала, как я тебя… - Нет… нет-нет-нет… Она тянет руки сквозь решётку. Пальцы дрожат. - Ты любишь меня! - выпаливает она с паникой в голосе. Как будто если сказать это сразу, оно станет правдой. - Знаешь, почему я спал с тобой, сука? Он кашляет. Пьёт, захлёбываясь. - Потому что ты мне платила. Губы дрожат. Она всхлипывает, прижимается лбом к решётке. - Ты… любишь меня. Он смеётся. - Я люблю Реджину. Он закуривает. Выдыхает дым. - Я сбегал к ней, как только выдавалась возможность. - Любишь, - убеждает сама себя Тёмная сквозь слёзы. - Любишь. Чужие слова оседают на её языке горечью. - Она и сейчас со мной, - признаётся Голд с улыбкой. - В больнице. Почти что шепчет в рацию: - Она обо мне заботится. Тёмная медленно оседает на пол. Пальцы всё ещё сжимают решётку. Слишком сильно. - Нет… Смех Голда прерывается помехами. Она шепчет, словно пытаясь убедить себя: - Тебе же нравилось. Рация шипит. Долго. Потом голос возвращается. Но уже… другой. Тише. Слишком близко. Тёмной на миг кажется, что Голд сидит рядом с нею. - Нравилось, - повторяет он, почти касаясь губами её кожи. Она втягивает воздух. Пахнет им. Сигареты. Дешёвый одеколон. Тот самый дрянной виски. И под всем этим - он. Солнце. Пыль. Тепло. Она закрывает глаза. - Ты же тоже заботилась. Приникает ближе. Обдаёт её шею жарким дыханием. - Ты кормила меня. Фантомный палец заправляет прядь ей за ухо. - Давала мне всё. Белль чувствует тепло его тела. - Я был твой. - Да… - хрипит она. - Ты мой. Он придвигается ближе. Дышит ей в ухо. - И ты брала. Как хотела. Ещё тише: - Когда хотела. - Да. Он молчит. Она жадно вдыхает его запах. Цепляется. - Потому что могла. Слёзы текут по щекам. Она их не стирает. - Я… люблю тебя. Слишком быстро. Словно если сказать, он останется. Звякают браслеты. Он откидывается назад. - Нет, - лениво отвечает он. - Ты владела. Вздыхает устало. Шуршит одеждой. - И брала. - Люблю, - упрямо повторяет Тёмная. Зажмуривается до боли. Прижимается лбом к металлу. - Брала, - повторяет он. Сухо смеётся. - Так, что я сидеть потом не мог. Он снова ближе. Рука почти касается спины. - И тебе нравилось. Тёмная всхлипывает. Дрожит. Губы шевелятся без звука. - …да. Тишина становится густой. - Конечно. Едва слышно. Пальцы скользят вдоль её шеи, или ей кажется. Дыхание обжигает кожу. - Я же не уходил. Тёмная подаётся ему навстречу. К его сладкому, хриплому голосу: - Я возвращался. Она резко вдыхает. - Снова и снова. Он смеётся ей в шею: - Мне бы не было смысла… если бы не нравилось. Тёмная, наконец, открывает глаза. В камере пусто. На память о Голде остаётся только его запах. И след от его губ на её коже.

***

Бард просыпает от луча солнца, щекочущего нос. Он морщит нос, жмурится, тянется рукой, словно хочет отмахнуться, и чихает. Садится, потирая лицо ладонями. Дверь приоткрывается почти сразу. - Я слышала, - мягко говорит Реджина. Она улыбается. Заносит в помещение огромную корзину. - Я тут... испекла, вот. Мальчики спят ещё, я им оставила. А ты может, позавтракаешь со мной? Ты же любишь мои яблочные сконы. Она ставит корзину на столик. Снимает полотенце. Запах печёных яблок заполняет палату. - Люблю, - хриплым от сна голосом отзывается Голд. Его лицо светлеет. Приподнимается в кровати, тянется к воде на тумбочке. Реджина торопливо подаёт ему стакан прямо в руки. Он пьёт медленно, с перерывами. - Как ты сегодня? - тихо, с нежностью спрашивает она. Он не отвечает сразу. Сидит, смотрит в окно. - Нормально. Реджина достаёт бумажные тарелки, термос. - Чай будешь? Он молча отдаёт стакан. Она садится рядом с ним, наливает чай. Голд размышляет пару секунд, потом кладёт ей голову на плечо. - Можно? - тихо спрашивает он. - Тебе можно всё. Реджина кладёт скон на тарелку, стараясь не двигать левой рукой, чтобы не побеспокоить Барда. - Ещё горячее, осторожно. - Спасибо. Он ест медленно. Аккуратно. Прижавшись к ней. Его волосы пахнут больницей. И тонко - дорожной пылью. Песком. Реджина приобнимает его со спины. Слишком осторожно. Сжимает зубы.

***

Он сидел точно также на её диване в то утро. Устало прислонившись к ней, вяло клевал кусочек яблочного пирога. Хлюпал носом. Оправдывался, что "скоро пойдёт", отказывался взять у неё деньги. - Ну, - смутившись, прошептал он, - платить же не за что. Мы же не... Реджина рассмеялась тогда. - Ты всё равно возьми, - она погладила его по спине. - Тебе лишним не будет. Сейчас Королева вспоминает, что в его спине нащупывались все кости. Почему её это не волновало? Почему она считала нормальным синяки и царапины на его шее? Дверь распахнулась слишком резко. Реджина даже не успела встать. Тёмная вошла так, как будто имеет на это право. - Ты здесь. И он… он сразу сжался. Отстранился от Реджины - резко, почти судорожно. Уронил тарелку. Она тогда это заметила. Но не поняла. - Дорогая, я… Он не успел договорить. Она была уже рядом - слишком близко, слишком нависала над ним. Схватила его за запястье. - Пошли. Нижняя губа Голда задрожала. Глаза повлажнели. - Я не могу, - торопливо оправдывался он, уже следуя за женщиной. - Мне нужно… мне плохо, мне надо в больницу… Он жалобно посмотрел на Реджину. - Скажи ей… - почти шёпотом, - пожалуйста. Реджина тогда нахмурилась. Ей не понравилось это - как та держит его, как тянет, как он… идёт. Слишком покорно. Она уже открыла рот... и остановилась. Это было не её. Чужое. Слишком личное. Слишком… запутанное. Они же были… вместе. Разве нет? Реджина отвела взгляд. - Или идёшь сам, или… - голос Тёмной опасно понизился. Голд дёрнулся. Опустил голову. Сделал шаг. Ещё один. И вдруг остановился. Резко. Потянул руку на себя. Плечи поднялись, словно он ожидал удара. - Я не хочу, - тихо, хрипло произнёс он. Реджина встала с дивана. Открыла рот, чтобы остановить их, но... Они были… женаты. Она не имела права. Голд судорожно вдохнул, как будто хотел сказать что-то ещё. Но не успел. - Тебя не спрашивали, - она дёрнула его за руку. Он вздрогнул. Уменьшился, словно сложился в себя. И пошёл. Без остановок. Волоча ноги. Лишь на секунду задержался у порога. Не оборачиваясь. Как будто… ждал. Реджина молчала.

***

Она смотрит на его запястья сейчас. На коже следы, которые уже не спрятать. Голд поднимает голову. - Ты чего? Она моргает, вытирает слезинку с уголка глаза. - Ничего. Он пожимает плечами. Снова кладёт голову ей на плечо. Она прикасается к его макушке щекой. Реджина убирает пальцем прядь, упавшую ему на глаз. Голд доедает скон. - Вкусно, - тихо шепчет он. Взгляд снова уходит к его рукам. К тому, как он держит еду. К тому, как он не смотрит на дверь. К тому, как он прижимается к ней всем телом. Словно ищет защиты. Как я не поняла… Он аккуратно стряхивает крошки с ладоней. Она забирает тарелку. - Спасибо. - Для тебя - всё, что угодно. Она снова кладёт ладонь на его спину. В голове мелькает мысль. Резкая, почти обжигающая, от которой её щёки заливают краской стыда. Как я могла его отпускать с ней.