Ты прекрасна, моя дорогая

Дверь в комнату закрылась за миссис Стотч и, когда шаги по лестнице стали стихать, Баттерс встал со стула и заперся на замок. Недавно он попросил новый шкаф с зеркалом во весь рост. Родители переглянулись, но потом всё же пришли к выводу, что нет ничего удивительного в просьбе сына и желании нормально выглядеть. Они купили ему и шкаф, и зеркало. Ну и Баттерс тоже сделал пару покупок. Он залез под кровать и достал оттуда малинового цвета коробку. Сверху в ней лежали старые тетради – на всякий случай, чтобы родители, если бы решили пошарить под кроватью сына, ничего из ряда вон выходящего не нашли, а Баттерса не оставили под домашним арестом. Он достал тетради, отложил в сторону и взял то единственное, что лежало внутри. Платье голубого цвета с кружевами и рюшами лежало на дне малиновой коробки. Сейчас Баттерс вспоминает, как он покупал это платье. Он даже примерил его в магазине, сославшись на то, что у них с его сестрой похожее телосложение. Подумали ли что-нибудь плохое работники магазина? Баттерса совершенно это не волновало. У него же было платье – это ли не прекрасно? Блондин снял рубашку и брюки, достал из глубины нижнего шкафа в столе пакет. Там лежали белые чулки, пара голубых бантов и парик. Завершив своё перевоплощение, Стотч подошёл к зеркалу. Нет, эта девочка в зеркале совершенно точно не может быть шестнадцатилетним парнем. Баттерс знал, что по сравнению со своими одноклассниками он довольно маленький. Да что там маленький. Если можно так выразиться, он очень хрупкий и узкий. Его плечи и бёдра были почти одной ширины, что как раз и давало ему преимущества в подобных переодеваниях. Любой бы решил, что перед ним милая девчушка, а отсутствие груди создавало иллюзию, что Баттерсу нет и двенадцати. Ростом парень тоже не особо вышел. Сто шестьдесят пять! Даже Бебе и Венди выше него, а что уж говорить о таких высоких парнях, как например, Стэн или Кенни. Кенни… Баттерс вздохнул. Посмотрел на себя ещё раз, попытался оценить, но сделать это здраво не получилось. Он положил руки на грудь, словно хотел за что-то ухватиться. Тут ничего нет, разве могло быть иначе? Он помахал рукой своему отражению, улыбнулся ему разок, а потом оно стало размываться. Как же можно было обойтись сегодня без слёз? Да уже и дня не было, чтобы он не плакал. С того самого момента, как сердце Баттерса стало ёкать при виде оранжевой парки. — С того момента, как я влюбился, — шёпотом завершил свои мысли Баттерс. Он стёр ладонью слёзы, осмотрел себя с ног до головы и остановил взгляд в области паха. Конечно же, у него нет пизды, которую так любит Маккормик. Как можно вообще утешать себя мыслями о том, что не всё потеряно и что можно что-то изменить, как-то понравиться ему, не имея ни пизды, ни сисек? Да Маккормик только посмеётся ему в лицо, а потом расскажет о том, что Баттерс и в самом деле пидор и последует череда издевательств от погружения лица в туалет до школьного флагштока. Или может они отнимут у него одежду и заставят залезть на крышу, чтобы что-нибудь спеть или станцевать, или потрясти членом. А может даже заставят отсосать у всех по очереди. Они могут. Но это будет продолжаться не один день. Это будет тянуться до конца школы. К нему перестанут обращаться по имени. Отовсюду будет слышно только “пидор”. А Баттерс с начальной школы помнит отношение Кенни к геям: — Геи это отстой.* Это было вердиктом. Так что всё вышеописанное будет иметь место в жизни Баттерса Стотча, если он вдруг как-то выдаст себя или признается сам. Поэтому всё, что оставалось этому мальчику, это переодеваться в некое подобие Марджорин и махать рукой своему отражению. — Баттерс! Парень вздрогнул от неожиданности, сердце забилось быстрее, но потом он вспомнил, что дверь заперта, поэтому поспешил ответить: — Да, мам? — Зачем ты заперся? Спускайся вниз, ужин готов. — Сейчас, мам. Он встретился с грустным взглядом зеркального Баттерса, а потом в тишине, иногда прерываемой шорканьем целлофана, начал одеваться к ужину. *** Баттерс всё время боялся выдать себя. Иногда он забывался и пялился на Кенни, словно никого больше не существовало вокруг и никто не смог бы этого заметить. Но, похоже, всем или большинству было плевать и на Стотча и на то, на кого он там смотрит. В столовой Баттерс сел в полном одиночестве, а через один стол виднелась оранжевая парка Маккормика. Сегодня он сидел лицом к нему, так что можно было поймать его едва заметную улыбку через капюшон. Вот сейчас Маккормик следит за тем, как Кайл и Картман обзывают друг друга “жирным” и “жидом”. Потом он говорит что-то и все смеются. Как всегда что-то похабное. Баттерс смотрел на него, отправил ложку с пюре в путешествие в свой рот, и в таком положении и задумался, даже не заметив, что его взгляд вскоре встретили. Стотч опомнился и почувствовал, как щёки пылают, а сердце кто-то тянет во все стороны. Кенни смотрел на него с лёгким прищуром, даже есть перестал. Баттерс поспешил начать изучать содержимое своей тарелки. Спалился? Нет, это совсем ничего не значит. Совсем ничего! Через минуту он рискнул проверить, не сверлят ли его голубые глаза. Не сверлят. Баттерс выдохнул и поторопился убраться из столовой. Разумеется, это значило пройти мимо стола неразлучной четвёрки. И, разумеется, не удержаться и взглянуть на Кенни. На этот раз глазами они не встретились. ------------ "Геи это отстой"* — Серия 104 — Big Gay Al's Big Gay Boatride. Когда Стэн говорит о геях, Кенни произносит: "They suck".