I'm still loving you

— Артит, ты как? Ты вчера опять трубку не брал вечером, — Нотт ввалился в кабинет с небольшим опозданием, готовился к свадьбе с Фанг. Он был намерен, если что, плюнуть на все и поехать к другу домой, но тот нашелся на своем месте уткнувшимся в свои привычные счета, договоры закупок, поставок, сметы… — Артит? — А, что? — оторвался мужчина от работы. Выглядел он немного не выспавшимся, но, в целом, было не похоже, чтобы он пил накануне. — Говорю: у тебя все нормально? Почему трубку не брал? — Все хорошо, Нотт, успокойся, ладно? Той ситуации больше не повторится, — поморщился Артит, вспоминая историю почти полугодовой давности, когда он сорвался и ушел в свой самый длительный — десятидневный — загул. — Телефон просто поздно поставил на зарядку, и все. — Точно, все? — Эй, я же здесь, верно? Трезв и работоспособен. У нас серьезный контракт нарисовался, давай, пока ты летаешь на крыльях Амура, хотя бы я все еще раз внимательно проверю? — выдавил он улыбку, вновь возвращаясь к документам. Был ли Артит в порядке? С момента их с Конгом расставания прошло почти два с половиной года, и вчера они бы отметили восемь лет. Вместо этого Конг недавно отмечал двухлетие семейной жизни с женой, а он, уложив спать сына, с каждым чертовым днем все больше и больше похожего на человека, которого Артит когда-то любил больше жизни, достал из бара бутылку какой-то дешевой бурды, неизвестно как там оказавшейся, налил себе в стакан и гипнотизировал его битый час. Потом вылил в раковину и содержимое стакана, и бутылки, поднялся к спящему ребенку, послушал немного его сопение и пошел спать. Неприлично трезвым и разбитым на осколки, чтобы утром соскрести себя с кровати, выпить кофе, встретить няню и приехать на работу раньше всех. Зарыться в бумаги и не думать больше ни о чем, кроме чисел, сумм, номеров деталей… — Свадьба через два дня. И я убью тебя, если ты не придешь, Ун! — упоминание свадьбы тут же выключило в Нотте друга и включило счастливого жениха. — Я знаю. Много наших будет? — Брайт не приедет. Но будут друзья Конга, мы же общаемся со многими с его потока. Приедут Тута и Прэм, с ним — Вад естественно. — Мне Тума в этот день не с кем оставить, Нотт. И я все еще не горю желанием видеться с некоторыми из наших. Но ты же мне этого не простишь, верно? — Ун, некоторые из наших уже и так все знают. Самого Конга никто не приглашал. Ты не сможешь прятаться вечно от всех. И от самого себя тоже… — Все, хватит. Я не хочу говорить о нем, ладно? — Артит, сильнее, чем нужно, ударил по клавиатуре. — И пересекаться как-либо в ближайшем и дальнейшем будущем тоже. Мне плевать, как это выглядит — трусливо, эгоистично, глупо… — Тебе все еще больно, — подвел итог Нотт. — Поступай, как знаешь. Но постарайся отпустить это. У тебя жизнь проходит, каждый божий день одно и то же — работа и пустые глаза! — Нотт, — устало прошептал Артит, пряча лицо в ладонях, — ну что ты хочешь от меня услышать, а? Забыл я его? Нет. Отпустил? Нет. Простил? Нет. Хреново мне без него? Да. Можно с этим что-то сделать? Нет. Буду я творить какую-нибудь дичь? Нет, меня дома сын ждет. Давай, просто закроем тему, ладно? *** День прошел продуктивно, «добили» договор с новым партнером, Артит приехал домой выжатым, будто лимон, и работой, и разговорами «по душам». В небольшой квартире ждала госпожа Сурия, няня Тума, и сам мальчик, который, едва он вошел за порог, бросился к отцу на руки, четко выкрикивая: — Папа! Артит замер, на автомате прижимая к себе сына, а он, продолжая немного вертеться в его руках, тараторил: — Папа, папа, папа! — Научился вот, — улыбалась госпожа Сурия, глядя на немного растерянного мужчину, осторожно прижимающего к себе сына. — Артит, я понимаю, что это не мое дело, но в мусорном ведре… — Просто мусор, госпожа Сурия, — улыбнулся Артит. — Просто мусор. Все в порядке, не волнуйтесь. Вы ужинали? — Нет, только приготовила. — Составите компанию тогда? А потом мы вас отвезем домой, — предложил Артит, чувствуя, как внутри разливается давно забытое тепло, и боль, изъевшая душу, отпускает понемногу. Вкусный ужин, что приготовила няня Тума, прошел за неторопливой беседой, в которой Сурия рассказывала, как они с Тумом учили слова, и тот вместо привычной «тарабарщины» выдал свое первое слово. — Он очень вас любит, Артит, — улыбнулась няня, нежно погладив улыбающегося мальчика по голове. — Не закрывайтесь от него. Иначе рискуете упустить очень много важного, — посоветовала она, когда Артит подвез ее к дому. — Не упущу, — улыбнулся мужчина в ответ своей прежней яркой улыбкой, сам того не замечая. — Так-то лучше, — обняла его женщина. — Вот увидите, все обязательно наладится и будет хорошо! А у Тума — ваша улыбка! — Будет, — кивнул Артит себе, видя, как в машине его сын, сидя в детском кресле и играя с его старым роботом из любимой коллекции, продолжает то и дело громко повторять: — Папа! Уже дома, уложив своего непоседу спать, Артит вновь устало присел рядом с кроваткой, рассматривая сына и впервые видя в нем не только черты Конга, но и свои собственные. И его собственные, не похожие ни на кого. Он был теперь не один, и Сурия права: Артит не имеет права закрываться от сына, не имеет права упускать счастливые мгновения, связанные с ним — это все, что у него есть сейчас, но еще недавно, позволив себе тонуть в этой чертовой депрессии, мужчина и не замечал, как много на самом деле имеет: улыбку Тума, его объятия, смех и радостное «Папа», когда он возвращается домой. Если не жить ради этого, то ради чего тогда? — Как же тетушка Сурия права, — шепчет он уснувшему сыну, — мне всего лишь надо было перестать видеть в тебе Его сына, и увидеть Своего. Когда ты у меня только появился, я наделся, что у меня будет тот, кто будет любить меня. Но, кажется, забыл, что надо любить в ответ, родной. Твой папа — идиот, сынок. Который тебя очень любит… — Папа, — услышал он сонный голос, уже выходя из детской, — люлю…