Из дневника неизвестной...

Из дневника неизвестной… «Может быть, я и умру в этом хаосе мёртвых тел, но я буду бороться за свою жизнь…» Зеркало было в полный рост. Его кто-то установил напротив больничной койки. Оно чистое, без разводов, обрамлённое позолоченной рамой. А в зеркале отображается тонкая фигура с длинными худыми ногами. Они бледные, почти синюшные. На них кровоподтёки, обширные гематомы и уродливый свежий шрам. Кажется, зашивали наспех. Края неровные, рельефные, красные. У незнакомки узкая талия, острые плечи, а рёбра выпирают из грудной клетки. У неё ссадины на щеке, лбу и разбитые губы. Лицо маленькое, миловидное, а высокие скулы ярко выделяются на общем фоне. С таким лицом опасно выходить вечером на улицу. Оно кажется слишком крохотным для вытянутого тела и подростковой угловатости. Рассечённая бровь, словно кто-то бил наотмашь тупым предметом. Самое примечательное — это чёрные большие глаза и родинка над губой. В ней не осталось ни капли жира, лишь кожа, плотно обтягивающая кости. Больничная пижама висит. На голове спутанные длинные волосы. Они несимметричны и неровно стриженные. А ещё дурно пахнут. Эту девушку я вижу впервые. Но её внешность меня устраивает, потому что зеркало отражает меня. Желудок выдаёт болезненные спазмы, а конечности не слушаются. Хочется в уборную, но для этого нужно выйти из палаты. Я с большим интересом разглядываю лицо и тело в отражении. Но кто я? Воспринимаю себя, как должное, потому что… наверное, так и должно быть. Моё тело кажется мне лёгким и невесомым, а от этого чувства становится непривычно. Я всё ещё дезориентирована и разглядываю некрасивые пятна на тонких руках. Такие лилово — жёлтые, с выпуклыми венами. Похоже на следы от игл. Мне ставили капельницы или брали кровь из вены. Левая рука на сгибе неприятно ноет, а среди синяков осталась запекшаяся капелька крови. Я не чувствую боли или эмоций. Не испытываю сожалений, радости или умиротворённости. Но присутствует ощущение пустоты и лёгкий дискомфорт. Не могу сказать, что это удручает. Просто… как-то непривычно. Я не ощущаю себя и мне стоит привыкнуть к болезненной худобе, к тонким ногам, которые не держат тело. Мне всё ещё тяжело передвигаться, но боли нет. Думаю, это хороший знак. Моя палата большая и просторная, но обставлена просто, без изысков. Кровать узкая, бельё несвежее. Рядом с больничной койкой аппаратура, штатив для капельницы. На полу несколько пузырьков с рецептурными препаратами и пустой флакон солевого раствора. На противоположной стороне есть небольшой столик, а в нём ящички для хранения личных вещей. Нахожу запечатанное письмо, плеер, порванные наушники, мобильный телефон. У него треснул экран и, кажется, села батарея. Зарядного устройства к нему не прилагалось. Видимо, я предпочитала ходить налегке. Я кладу свои вещи в карман больничной пижамы и оглядываюсь. Ничего ценного. Чувствую лёгкую головную боль и тошноту от голода. Ноги ватные, но я иду к окну. Жаль, что ничего не видно из-за густых деревьев. Стоило бы вновь обратить внимание на кровать, но там нет обходного листа, чтобы я могла узнать о себе чуточку больше. Обычно врачи пишут там фамилию, имя, возраст и диагноз. В моём случае пластиковый держатель пуст. Я знаю это, но даже не помню своего имени. Парадокс. В коридоре светло и много свободного пространства. Он пуст. Ни пациентов, ни врачей, ни посетителей. Тишина и покой. Это меня совсем не пугает. Я просто не обращаю внимание, потому что не хочу или потому что у меня болит голова. Мой разум что-то путает и меня заметно пошатывает из стороны в сторону, а тело плохо реагирует на мысленные команды. Боль становится ощутимой и, думаю, будет лучше найти аспирин. В больнице всегда есть аспирин. И с этой уверенностью я иду, слегка хромая на левую ногу. Она неприятно ноет. Но в голове что-то щёлкает. Не знаю, по-настоящему или мне уже кажется. Возвращаюсь к двери. Долго смотрю на неё. Зачем я делаю это? Обходной лист. Если его нет на кровати пациента, то он должен висеть на двери в палату. Но, к сожалению, его кто-то уничтожил, оставив длинный тёмный развод на память. Иду дальше. — Эй? Здесь кто-нибудь есть? Никто не отвечает и голос доносится до слуха собственным эхом. Выхожу к стойке регистрации. Беспорядок на рабочем месте и затерявшейся среди канцелярии мятная конфетка. Пожалуй, это лучше чем ничего. Техника не работает, стационарные телефоны заняты. Но я не успеваю сделать выводы, а просто кладу трубку и смотрю вперёд. Следы тянутся в соседний коридор, разделённый стеклянной дверью. Даже если там кто-то есть, я не увижу из-за плохого освещения. Кровь… Её так много, что я не могу различить настоящий цвет мраморных плит пола. Она давно засохла, а металлический запах немного выветрился. Тем не менее, я всё ещё чувствую его. Он оседает на бронхах и лёгких. Виски пульсируют от сильной боли, а глаза слезятся. Где этот чёртов аспирин? Дёргаю за ручку ближайшей двери. Заперто изнутри. Такая же ситуация и с остальными. Что происходит? На стене висит план эвакуации. Он в деревянной раме, под защитным стеклом. Снимаю его и медленно шагаю вперёд. Я всё равно не понимаю куда следует направиться в первую очередь. Осматриваюсь, чтобы детально изучить находку и сравнить с увиденным. Перед глазами маячат тёмные пятна и яркие вспышки. Отвлекает. Я щурюсь. Глаза вновь слезятся от яркого света. Здесь высокие окна и широкие рамы. И всё же… где люди? — Эй? Есть кто-нибудь? Дальше по коридору распахнутая настежь дверь, а перевёрнутая кушетка на противоположной стороне источает неприятный запах. Я не стану лезть туда и проверять. Кто бы там ни был, он связан самодельной верёвкой и тряпьём. Так что, нет. Мне не хочется рисковать. Указатели показывают направление зелёными мигающими стрелочками. Чёрт возьми, ещё чуть-чуть и польётся из ушей. Освещения с коридора хватает, чтобы разглядеть мутное отражение самой себя и грязные багровые разводы. Но в самой уборной света нет, хотя это вряд ли может остановить меня. Кажется, я наступила на мелкие осколки от лампы. Здесь пахнет чем-то металлическим, несколько навязчивым и до тошноты неприятным. Этот привкус остаётся на языке, в носу и встаёт поперёк горла, вызывая рвотный рефлекс. Кровь. Запах более насыщенный, свежий… Хорошо, что в помещении нет света. В соседней кабинке кто-то есть. Я знаю это, потому что слышу медленные размеренные шаги. Туда-сюда. Туда-сюда. Прижимаюсь ухом к тонкой перегородке, чувствую вибрации исходящие оттуда. Похоже на женский голос. Грубый, хриплый. Она издаёт неразборчивые булькающие звуки. Я не хочу отвлекать человека. Возможно, незнакомка неважно себя чувствует и мне следует оставить её одну. Тихо открываю модную щеколду кабинки туалета и выхожу отсюда. Через сто — сто пятьдесят метров грузовой лифт, заблокированный пустующей каталкой. Я просто жму на кнопку, заранее зная, что он не работает. Замечаю дальше по коридору крупную надпись над потолком. «Сектор для медицинского персонала». Комната младших медсестёр маленькая и больше всего походит на раздевалку. Здесь горит настольная лампа, освещая беспорядок и кровавые разводы на полу. Тёмные пятна на диване. Кажется, кто-то даже пытался чистить его. Рядом стоит ведро с мутной водой и сломанная пополам швабра. Брызги долетели до стола и заляпали некоторую документацию. Здесь много личных карточек пациентов и просмотрев некоторые из них, сделала вывод, что у двенадцати из пятнадцати, поступивших несколько дней назад, одинаковые симптомы. Тошнота, рвота, диарея, высокая температура тела, бледность кожных покровов, озноб. Главный врач отделения поставил диагноз — желудочный грипп. На столе лежит магнитная ключ-карта в форме красного креста, с инициалами и надписью. Открываю двухдверные железные шкафы, расположенные в стройный ряд у стены. Одна сторона под санитарную, другая под верхнюю одежду. Нахожу потрёпанные кроссовки «Puma» — старые, на маленькой платформе. Но это лучше чем плоские больничные тапки. На нижней полке маленький рюкзак. Он достаточно компактный и вместительный. Внутри ничего ценного, лишь сменное бельё, пустой контейнер с остатками еды и бумажник. В нём несколько центов и два доллара. Выкладываю вещи на стол и следую к другим шкафчикам. В одном из халатов нахожу вскрытую ампулу «галоперидола»* и связку ключей. Они подходят к ящикам стола. Кроме ножа для резки хлеба и аптечки первой помощи, больше ничего интересного. Набор в ней стандартный: бриллиантовый зелёный, перекись водорода, бинты, пластырь, жгут, шприц, аммиак, охлаждающий пакет и куча разных таблеток в надорванных упаковках. Среди них попадается аспирин. Стоит забрать её с собой. Мне это может понадобиться. Складываю найденные предметы в рюкзак. В коридоре стало шумно, но источник звука находится дальше от моего местоположения. За дверью главного врача отделения и его помощника, кто-то есть. Первые несколько минут слышу лишь шарканье подошвы, неспешное хождение из стороны в сторону. Неизвестный останавливается, издаёт тихий гортанный звук, а после… После бросается на дверь. Я испуганно вжимаюсь в противоположную стену, взвизгивая от неожиданности. А человек продолжает. Он выносливый и сильный. В нём полно энтузиазма и злости. Слышу его рычание и хрипы. Ещё чуть-чуть и дверь слетит с петель. Я стараюсь не шуметь и быстро убираюсь прочь. План эвакуации подсказывает, что недалеко отсюда расположена пожарная лестница для передвижения медицинского персонала. Проблема в том, что дверь не откроется без магнитной карты. Она схожа с той, что я нашла. Не знаю в чём дело, но попасть туда мне так и не удалось. Пришлось искать другой путь. В конце очередного коридора, заметила кое — что интересное. Под абстрактной картиной, стоит автомат с газировкой и протеиновыми батончиками. Текут слюни и сводит зубы. Интересно, как долго я была без сознания? Осматриваюсь по сторонам, скорее, машинально. Но по — прежнему ни звука. Решаюсь на отчаянный шаг — распотрошить автомат с едой. Радиус камеры видеонаблюдения под потолком не захватывает этот угол и направлена в другую сторону. Не уверена, что она работает. Мои руки очень тонкие, поэтому мне не составит труда сунуть их в отверстие и нащупать чем поживиться. Батончик оказывается невкусным, но в желудке ощущаю сытость. Я машинально двигаю челюстями и смотрю на ту самую картину. С остатком еды иду к двери, выходящей на лестницу под номером четыре, но с той стороны меня встречает баррикада из кушеток и костылей. Это не удивляет, но настораживает. Думаю, мне не стоит соваться туда. Интересно, по какой причине большая часть дверей заблокирована? Я пересматриваю план. Есть ещё одна под номером семь. Она в другом конце коридора в секторе реабилитации пациентов. Не слышно людей и это начинает пугать. Я захожу в каждую палату поочерёдно. Перевёрнутые кровати, сломанная мебель, осколки и кровь. Что же здесь произошло? Открываю дверь на лестницу, спускаюсь ниже и на полпути останавливаюсь. На секунду лицо перекосило от переполнявших чувств, потому что передо мной стоит человек. Настоящий, живой человек! Я вижу его со спины. Он больше похож на пациента, чем на врача и выглядит неестественно «искривлённым». Да, думаю, это подходящее слово. Поза выдавала наличие паралича и сломанной, вывернутой в обратную сторону, ноги. К сожалению, эти настораживающие детали меня совсем не останавливают от последующего диалога с ним. Возможно, он прольёт ясность на происходящее. По крайней мере, мне хотелось так думать. — Добрый день. Кажется здесь… в этом месте что-то произошло. Мне нужно выбраться отсюда. Я приветливо улыбаюсь, словно впервые слышу свой голос. Он хриплый, тихий и мелодичный. Но «собеседник» не отвечает и не двигается. — Вы не могли бы мне помочь? Продолжает молчать. Издаёт сопение и тихие чавкающие звуки. Я кидаю быстрый взгляд назад. Так, на всякий случай. Кажется, было плохой идеей заводить с ним диалог. Но я понимаю это слишком поздно, продолжая разглядывать стоящего передо мной мужчину. — Вы меня слышите? Я с вами разговариваю. Пячусь назад, держась за перила лестницы. Человек передо мной медленно, как-то вяло разворачивается, склоняя голову набок. — С вами всё в порядке? — издаю скорее писк, вжимая голову в плечи. Я не успеваю понять, в какой момент он набрасывается. Пространство вдруг меняется сотню, нет, даже тысячу раз местами, и я чувствую острую, пронзающую тело, боль. Она заставляет выгнуться и гулко выдохнуть, а перед глазами танцуют разноцветные круги. Отбиваюсь тем, что крепко сжимаю в руках. Бью наотмашь, как слепой котёнок. Я могу различить едва заметную мутную пелену, но из-за адреналина в крови, удивительно быстро прихожу в себя… Я опираюсь на локти и поджимаю ноги. Но встать не могу. Слишком больно. Дрожащими пальцами тру глаза от брызнувших слёз. А он внизу. На первом этаже. Несмотря на кульбит и свёрнутую от полёта шею… Ох… Его лицо… лишь отдалённо напоминает человеческое. Изуродованная, искажённая гримаса застывшей боли и лоскуты свисающей плоти. В щеке зияет осколок стекла от столкновения с планом эвакуации. А глаза белые — белые, с едва заметными, редкими небесного цвета, вкраплениями. Я не кричу, просто смотрю как существо карабкается вверх по широким ступеням. Как из его рта падают тёмные сгустки крови. Он тянет руку, пытается схватить меня в воздухе, инстинктивно сжимает пальцы. Но я далеко. А за ним медленной, шаркающей, изломанной походкой следовали остальные… Эти люди покорёженные, съеденные, безэмоциональные… Им всем нужна я… Их привлекает шум, но, кажется, они не видят меня, поэтому толпятся в куче, цепляют друг друга плечами, трутся телами. Дёргаются, вытягивают руки вперёд, волоча за собой ноги. Возвращаюсь на второй этаж. Ставлю перед дверью каталку и… и запоздало вспоминаю, что план эвакуации у них. Следующая локация, это комната отдыха — угловатая, просторная и очень светлая. Окна большие — от потолка до пола в полный рост. Но несмотря на радужность и весёлую шелкографию стен, здесь творится хаос… Люди… Они лежат в разных позах, в разном состоянии… и… и просто ничего. Давно мертвы и вряд ли ещё когда-нибудь встанут. Я медленно обхожу трупы, стараюсь никого не зацепить. У меня складывается впечатление, что их специально сюда кто-то принёс. В комнате собраны пациенты, посетители, медицинский персонал. Они свалены в небольшие кучки (ни на что другое увиденное не похоже) по три — четыре человека, оставив немного места для того, чтобы иметь возможность пройти к веранде. Там тепло и несмотря на частичное отсутствие одежды, я совсем не мёрзла. Интуиция подсказывала, что где-то здесь находится пожарная лестница. Но прежде чем искать её, осматриваю местность. Я нахожусь в главном здании городской больницы имени «Стива Эдисона». Озеленённые тропинки вели по направлению в перинатальный и родильный дом, пищеблок, главный хирургический, инфекционный, терапевтический корпуса. Судя по красочному плакату, который увидел бы даже слепой, за пищеблоком находится двухэтажная постройка, где есть аптека, большая лаборатория и врачи узкой направленности. Лестница обнаруживается достаточно быстро. Рассчитываю расстояние, проверяя насколько это безопасно, и приступаю к спуску. Железо брякает, скрипит и мне совсем не нравится происходящее. Но я не спешу, ибо чревато последствиями. К сожалению, она слишком короткая и до земли около двух — трёх метров. Я цепляюсь за неудобные ступеньки лестницы, болтаю ногами в воздухе. В окне напротив кто-то смотрит на меня, но не видит. Я не могу разобрать — мужчина или женщина, но бесполое существо не принимает попыток выбить окно и напасть. Прыгаю, ощущая боль в ногах и копчике. Перевожу дыхание, потирая ушибленные конечности и осматриваюсь, нет ли кого в зоне видимости. На удивление, тишина. Я даже не слышу машин. Для того, чтобы пройти к главным воротам, нужно обойти больницу. Хромая и едва волоча за собой ноги, неспешно передвигаюсь по указанной траектории. Хорошо, что я взяла аптечку и нож. Будет грустно, если лезвие окажется тупым. Вокруг настолько тихо, что мои шаркающие по асфальту кроссовки, гулом отдаются в ушах. Я достаю протеиновый батончик, запивая его газировкой. Дико хочется курить. Возможно, мне действительно нравилось это. Несмотря на поступление белков, жиров и углеводов мой желудок всё ещё крутит. Мне по — прежнему хочется кушать. До главных ворот остаётся каких — то три — четыре сотни метров, но успеваю заметить, что дверь в больницу выбита. Я вижу тех, кто находится внутри. Они стоят и смотрят в никуда. Их лица не выражают заинтересованности к чему-либо. Их эмоции и чувства угасли. Прозрачные хрустальные глаза наблюдают за мной невидящим взором и, кажется, эти существа слепы. Но слух у них хороший. Те, кто стоял ближе, дёргают и вертят головами, выкручивают шеи, принюхиваются к чему-то, как животные, и стучат зубами. Я бросаю на них последний взгляд и поправляю рюкзак на плечах. Пора убираться отсюда.