Nobody said it was easy (Никто не говорил, что будет легко)

Потом приехал врач, и Эмир впервые в жизни раздевал Нихан, чтобы доктор мог послушать легкие. Диагноз «грипп в острой форме» привел Эмира в отчаяние, чем он очень повеселил врача. Тот заметил, что в последнее время – а именно лет пятьдесят как – грипп довольно неплохо лечится, так что особенно волноваться не стоит. Выписал кучу лекарств, велел пить побольше жидкости и уехал. Эмир остался в роли сиделки. Нихан ничего этого не слышала и не знала. Она плавала в липком жару, то погружаясь в странные багровые пропасти, то воспаряя в холодные синие высоты, и её бедное тело сотрясал озноб. Нихан было очень плохо, и ни один инженер или рыбак не явился в эту ночь, чтобы спасти её или хотя бы пристрелить во имя человеколюбия. Сознание женщины будоражили странные сны. Вот она идёт по мрачному глухому лесу, где стоит мёртвая тишина и листва всех деревьев окрашена в кроваво-красный цвет, контрастирующий с их угольно-чёрными стволами. Вот женщина выходит на поляну, где за колченогим столом из грубо сколоченных досок сидит парень. Его сгорбленная спина до боли знакома Нихан. — Озан! — истерично кричит она и бегом бежит к брату. Почва под ногами становится вязкой и неустойчивой, словно она зашла в болото. Нихан борется изо всех сил, но не может вырваться из плена, в который попала, не может добраться до Озана. — Стой там, где стоишь и не двигайся, сестра, — глухой бесцветный голос брата звучит в мозгу Нихан. Она резко поднимает голову и видит, что он сидит на месте, не поворачиваясь к ней. — Ты не можешь подойти сюда и сесть за этот стол. Ещё слишком рано. Просто послушай то, что я тебе скажу. Нихан трясёт то ли от озноба, то ли от отвращения, поскольку мерзкая болотная жижа вокруг неё противно булькает и чавкает, но когда девушка прекращает сопротивляться, её перестаёт затягивать внутрь. — Твоё нынешнее положение — метафора всей нашей жизни, Нихан. Мы погрязли в болоте Сойдере, и чем больше мы боролись, тем больше тонули в нём. Какая злая ирония судьбы… Мы думали, что боролись за своё счастье: я — за право быть с Зейнеп, ты — за возможность быть с Кемалем. Но в итоге я — здесь, а ты — почти погрязла в трясине. Скажи, сестра, ты на самом деле вышла замуж по любви за брата моих убийц? Ты действительно простила их всех? Слёзы бежали ручьём по лицу Нихан. Она не могла, да и не хотела отвечать брату. Она всегда бежала от правды, горькой правды, но теперь ей некуда было бежать. Она была в ловушке. — Мне интересно, как ты могла так поступить со мной. Я бы не смог. Не простил бы. Мёртвые всё чувствуют, Нихан. И всё помнят. Я не могу забыть горький стыд и разочарование в девушке, которую полюбил так сильно, что эта любовь помогла мне побороть трусость и слабость. Я никогда не забуду её руки, вжимающие подушку в моё лицо. Она хотела заставить меня замолчать, сестра! Ты можешь себе такое представить? Сохранение в тайне подмоченной репутации грязной проститутки было для неё уже тогда важнее моей жизни! Жизни единственного человека, который слепо любил её. А теперь ты целуешь по традиции свою золовку, изображаешь радость, когда она приезжает, её руки, которые душили меня, обнимают твои плечи… — Перестань, Озан, прекрати! Зачем ты вспоминаешь сейчас всё это? Я не могу это слушать, брат! Мне было в сто раз больнее, чем тебе, когда я столкнулась со всем этим после твоей смерти! Я сама хотела умереть, и если бы не Дениз… — А твой милый деверь, Тарык? Как ты простила его, сестра?! У меня будет к нему долгий разговор, когда придёт его черёд сесть за этот стол, — Озан вдруг повернулся лицом к сестре, и Нихан закричала от ужаса, срывая голос и колотя руками по хлюпающей жиже, в которую её затянуло уже по пояс. Лицо Озана было синюшно-серого цвета, на шее виднелась широкая чёрная полоса запекшейся крови в том месте, где проходила петля. Закрытые бельмами глаза, засыпанные землёй, при жизни бывшие ясными и зелёными, теперь страшными серыми провалами смотрели глубоко в душу Нихан. Полуразложившееся лицо брата осуждающе смотрело на сестру, которую всё глубже затягивала мерзкая клоака. И когда женщина, вереща от ужаса, захлёбываясь затхлой болотной водой, льющейся ей в рот, и задыхаясь от недостатка кислорода, погрузилась в трясину с головой, в её мозгу чётко прозвучали последние слова Озана: «Я уже не могу спастись, Нихан. Но ты — можешь. У тебя ещё есть шанс». Соображать она начала лишь к концу пятого дня болезни. Жар отступил, багровая пропасть убралась во тьму, холода тоже больше не было, и сознание решило потихонечку вернуться. Вначале Нихан не открывала глаз, потому что было больно, а голова кружилась, и потому она только слушала. Мир вокруг был тих, но отнюдь не пустынен. Шепоты, отдельные слова, фразы. Льющаяся вода. Отдалённый шум большого города. Приятный мужской голос, уверенно отдающий кому-то указания. Мелодичный голос маленькой девочки, читающей вслух какую-то сказку. Потом вернулись ощущения. Её переворачивали, вынимали из-под одеяла, клали на омерзительно прохладные (к счастью, быстро согревавшиеся) простыни, носили, обливали водой (это было приятнее всего), щекотали чем-то мягким и теплым. Были запахи. Резкий и бодрящий спиртовой. Очень свежий и почему-то знакомый аромат мужской туалетной воды, а может, и одеколона. Запах ребёнка, который навсегда впечатывается в сознание любой матери. Был целый комплекс ощущений, он появлялся не часто, зато охватывал все пространство вокруг Нихан: хруст крахмальной ткани, запах спирта, земляники, лимона и хорошего одеколона, прохладные сухие и сильные пальцы, негромкий ласковый мужской голос. Были и неприятные ощущения, от них хотелось плакать, но потом из ниоткуда снова являлись теплые и нежные руки, очень сильные и жесткие на ощупь — и неприятные ощущения проходили. Эти руки, смутно знакомые Нихан, неожиданно для неё самой вызывали в ней странный отклик. Ей хотелось обернуть вокруг себя эти руки, зарыться в них лицом и никогда, никогда не покидать их сладкого плена. Прикосновения этих рук вместе с реакцией её тела на звук услышанного мужского голоса рождали горячие, неприличные желания, которые скручивали низ живота в тугой узел. Нихан стыдилась этих ощущений, но не могла ничего с собой поделать. Потом наступил день, и Нихан решилась открыть глаза. Первое, что она увидела перед собой — огромные карие глаза, растрепанные чёрные пряди волос и трехдневная, как минимум, щетина на щеках бывшего мужа. Нихан почему-то так умилила эта картина, что она улыбнулась — и зажмурилась обратно. Она медленно возвращалась. Было уже не так жарко, даже, пожалуй, прохладно. Еще было очень приятно… всему телу. Тело было легким, почти невесомым. Аромат цветов, смутно знакомый, нежный. Музыка, где-то далеко, сдержанно. Тоже приятная. Она осторожно приоткрыла глаза, ожидая увидеть свою комнату – и тут же вытаращила их во всю ширь. Нихан лежала на широченной мягкой кровати, под белым легким покрывалом, голова ее покоилась на невесомых подушках, а вокруг – вокруг была совершенно неизвестная ей комната. Стены, обшитые светлым деревом, несколько изящных гравюр. Серая тумбочка у кровати, серый столик у стены напротив. На столике ваза с цветами. Никаких ярких оттенков, только серое, кремовое, желтое… Большая плазменная панель на стене. Окно во всю стену, может быть, оно же и дверь. Кисейные занавеси колышутся от легкого ветерка. За кисеей – неожиданно яркая, весенняя бирюза неба. Красота. Нихан прикрыла глаза и громко сказала: – Я Нихан Сезин. Я умерла и меня забрали в рай. – Нет ещё. Рано. Видимо, ангел, умилённо подумала Нихан, не открывая глаз. Ангел оказался деятельным и настырным. Ангельские руки приподняли Нихан, взбили повыше подушки, отвели волосы со лба, а потом этот бесстыжий ангел взял и поцеловал её прямо в губы! Нихан возмущенно открыла глаза, машинально отвечая на поцелуй, потом отстранилась и выпалила, задыхаясь: – Ты! Почему я в твоей постели?! Эмир Козджуоглу собственной персоной просветлённо улыбался и не обращал внимания на слабые крики Нихан. Во всём его облике появились какая-то умиротворённость и спокойная сила, которые Нихан за всё время их знакомства никогда не ощущала в нём. Потом, когда она притихла, он ласковым голосом профессиональной сиделки сообщил ей: – У тебя четверо суток была температура за сорок, бред и бессознательное состояние. Я думал, ты и вправду решила отчалить в дальние края. На третьи сутки тебе было хуже всего, ты кричала и плакала… Я страшно за тебя перепугался, залез на кровать, взял тебя на руки и укачивал, как ребёнка, пока тебе не стало легче. А теперь кричи на меня и обзывай последними словами, и не забудь напомнить мне, как сильно ты меня ненавидишь, — закончил Эмир с улыбкой. Нихан смотрела на мужчину, открыв рот и распахнув глаза, не находя нужных слов. А что ей было сказать своему спасителю? – Эмир, я ничегошеньки не помню. Было очень противно – это да. А кто за мной ухаживал? Эмир неожиданно покраснел – и тогда до Нихан дошло. Она застыла с приоткрытым ртом, а потом резко натянула одеяло на голову. Эмир осторожно тронул холмик одеяла. – Жёнушка, ты не расстраивайся… Ты совсем лёгкая, мне было не тяжело… – Уйди отсюда! Я сейчас умру. – Не надо. Я лучше уйду. Там у кровати колокольчик, если что понадобится – звони. – Уйди сей же момент! Боже, какой позор… Вызови мне такси. – Сбрендила? – Я не могу оставаться в доме человека, который меня… который мне… подавал горшок! – Ох, Нихан, ты еще больший сноб, чем я. Все люди писают… – Прекрати! – И многие болеют. Разве ты не сделала бы того же для меня? Нихан неожиданно хихикнула. – Ты чего смеешься, дохлятина? – Я… я бы тебя не дотащила до туалета. – На этот случай человечество изобрело утку! – Прекрати! Эмир… – Что? – Иди сюда… Он подошел несколько опасливо – кто его знает, что может прийти в голову ненормальной художнице, только что пошедшей на поправку после гриппа? Исхудавшие руки вдруг обвились вокруг его шеи, нос уткнулся ему в плечо и тихо всхлипнул. Мужчина от подобной реакции застыл, обратившись в соляной столп, будто боясь, что от любого телодвижения этот мираж исчезнет. – Эмир… прости меня… пожалуйста… Я знаю, что после всего случившегося не достойна прощения. Я ничего другого не прошу у тебя и ни на что не претендую… Но мне так стыдно! Я себя так ужасно вела! – Да нет вообще-то. Тихо так лежала, вытянувшись. Шучу. А теперь засыпай, жёнушка. — Не усну, пока не ответишь на мой вопрос. Почему ты всегда называл меня «жёнушкой»? — с улыбкой спросила Нихан, ощущая, насколько это приятно — не скрывать свои эмоции, не надевать маски, не тащить на себе груз притворства и возведения стен. Как это приятно — улыбаться мужчине, который тебя по-настоящему любит и чувствовать, что от твоей улыбки в его глазах загораются искорки нежности. — Потому что некоторые браки заключаются на небесах, Нихан. И, несмотря на все земные препятствия, любовь между такими супругами будет развиваться. Я уже говорил тебе это, любимая, — тон Эмира был серьёзен, как никогда. — А ещё я говорил, что ты всегда будешь моей. А поскольку по возрасту, спектру моих чувств к тебе и здравому смыслу ты не подходишь ни на роль моей матери, ни моей сестры, ни дочери, то тебе суждено навсегда быть моей жёнушкой. Но, если ты захочешь параллельно получить ещё и такую роль, как «моя любовница» или «мать моего сына» — знай, что эти вакансии всегда были и останутся для тебя вакантными, — с хулиганской улыбкой и пляшущими чёртиками в глазах закончил Эмир. — Ты всегда всё сводил к одной теме! И этим вечно меня бесил, — закатив глаза, проворчала Нихан. — Как ты верно говорил, некоторые вещи никогда не меняются. — Не меняется только моя любовь к тебе, а то, что ты уже цитируешь мои слова, предвещает глобальные перемены похлеще глобального потепления. Теперь спи, а иначе, — Эмир наклонился и ещё раз легко поцеловал Нихан в губы, — накажу. А для таких эксцессов ты ещё слишком слаба. Спи, Нихан. Набирайся сил. Мы с тобой позже обязательно всё обсудим. И залечим все наши раны. Голос Эмира, полный нежности и заботы, растворялся в сознании Нихан. Она с удивлением осознала, что прекратив бороться с ним, она словно перестала тонуть в трясине. Она перестала бояться. Она впервые ощутила себя в нужном месте, там, где она и должна быть.