Nobody said it was easy (Никто не говорил, что будет легко)

Я стоял на краю бездонной тёмной пропасти, из которой на меня с самодовольной усмешкой глядела отъетая харя моего лютого врага. Он ликовал. — Вообще-то ты умный парень, Эмир. Просто окружение у тебя гнилое. Мог ли Кемаль Сойдере быть ещё омерзительнее? Ибо самое гнусное в его реплике заключалось в том, что она была правдой. Я сжал зубы, еле сдерживая рвущуюся из груди наружу тёмную ярость. Я бы с удовольствием вырвал зубами глотку Святому Кахраману и с блаженной улыбкой наблюдал, как он захлебнется собственной кровью. Это было бы справедливой вендеттой, ведь и он с первой нашей встречи только и делал, что пытался лишить меня дыхания. Но… я не мог этого сделать. Я был связан невидимыми верёвками по рукам и ногам, и ублюдок Сойдере знал об этом, ставя меня перед безумным выбором: моя фамилия или Нихан. Чувствуя свою безнаказанность и пьянящий вкус долгожданной победы, он неторопливо поднялся из-за стола и вальяжно направился к своему автомобилю, унося с собой мои мечты о жизни с любимой женщиной. Грудь сдавило от недостатка кислорода. Я вдыхал, но не мог дышать. Сглотнув от боли в пересохшем горле, я опустил глаза на лежащий передо мной на столе экземпляр соглашения о разводе с Нихан. Соглашения, только что подписанного мною под давлением шантажиста с нимбом над чубатой головой. Моя подпись на документе получилась до абсурда символичной: грязная и небрежная из-за протекающей перьевой ручки, которую с издёвкой подсунул мне Сойдере. Такой же грязной была и его игра, затеянная с самого начала как месть бывшей девушке, а потом продолжавшаяся как соревнование со мной из-за зависти и нежелания проиграть Эмиру Козджуоглу. Такой же ценой мне далась эта подпись, словно вместо чернил я расписался собственной кровью. Я смотрел на расплывшиеся буквы и продолжал повторять снова и снова, как безумный: — В следующий раз это будет твоя кровь, Кемаль Сойдере. Я прекрасно понимал, что это — конец всему. Даже если мне удастся сохранить что-то от холдинга сейчас, кредиторы растащат остатки фирмы, словно стервятники, а Кемаль не остановится, пока не посадит меня за решётку. Мой отец уже в тюрьме, сестра – в психушке, а родная мать, которая так и не приняла и не поняла меня, готова в любой момент воткнуть мне очередной нож в спину. Источник моих сил и желания продолжать борьбу – Нихан – только что забрал у меня отброс инженерии. Я снова один против всех. Но в этом нет ничего удивительного. Это всегда было и будет моей платой за то, чтобы быть Эмиром Козджуоглу – быть одиноким. И я с достоинством несу это бремя. Мой враг уехал, а я так и остался сидеть в ступоре на краю тёмной пропасти. Перед моим мысленным взором проносились бережно хранимые в глубине сердца драгоценные моменты счастья. Наш свадебный танец с Нихан. Её улыбка. Её глаза. Малютка Дениз. Её улыбка точь-в-точь как у мамы. «Папа». Моя дочь. Её первое слово, первые шаги. С каждым новым кадром киноленты воспоминаний боль в груди нарастала, пока наконец не прошила насквозь весь позвоночник вниз до левой ноги. Мой «талисман от сглаза» всё чаще и болезненнее напоминал о себе. Пуля Кемаля Сойдере, которую я носил в своих костях, медленно убивала меня. Это конец, Эмир Козджуоглу. Игра окончена. Есть только один выход – смерть. Но один умирать я не намерен. Если Нихан не будет со мной, то и с Кемалем ей не быть.

***

Пустой дом вечером встретил меня могильной тишиной и ещё одной разбитой надеждой за прошедший сумасшедший день. Машина Нихан стояла перед крыльцом, когда я припарковался во дворе, и я, обезумев от мысли увидеть её, со всех ног помчался в дом. Но она лишь посмеялась надо мной. Снова. Словно сбросив с себя старую жизнь, она оставила в ней и все старые личные вещи. Нихан не оставила мне лишь одного – стимула жить дальше. Я стоял посреди пустой спальни своей жены, уставившись в зеркало на стене, и не видел своего отражения. Я видел лишь тьму. Ту тьму, что удавалось сдерживать во мне только Нихан. Но теперь она ушла. Так кто же теперь усмирит моих демонов? Мой самый страшный кошмар становился реальностью. Больше всего в жизни я боялся потерять свою любимую. Нихан никогда не была для меня целью или трофеем. Она всегда была и будет моей необходимостью, ответственностью, моим воздухом. Обернувшись к постели Нихан, я вдруг с ужасом представил себе, как в эту комнату придёт другая женщина, займёт её место, выбросит её вещи, убьёт её запах – и меня затошнило. Я кинулся к окну и распахнул его настежь, вдыхая свежий ночной воздух и пытаясь успокоиться. Ни за что. Этого никогда не будет. Зейнеп Сойдере никогда не станет госпожой Козджуоглу и никогда не займёт место Нихан. Мой первоначальный план, придуманный днём в приступе отчаяния после подписания соглашения о разводе, уже не казался мне таким удачным. Жениться на Зейнеп ради мести Кемалю? Какая дебильная глупость! Все мои предыдущие слова и логика обратятся в прах, если я опущусь до такого. Никто не помешает мне стать отцом Пойразу и дать ему мою фамилию, но принимать как жену его мать и официально породниться с Сойдере – это истинное безумие. Лучше пулю в лоб, чем дуру в жёны. Сжимая до боли в костяшках холодный металл своего обручального кольца, я ещё немного подышал воздухом около окна, набираясь сил перед тем, как пойти в комнату Дениз. Это было ещё тяжелее, чем находиться в пустой спальне Нихан, ведь она меня ненавидела, а Дениз – любила. — Па-па. Папа! — Весь мир против нас, доченька. Но нельзя отказываться от ребёнка, назвавшего тебя отцом. Ты только держись за своего отца, малышка. А я никогда не откажусь тебя. Запахи в детской были слишком живыми, а звуки агуканья и лепета моей дочери – почти осязаемыми. Тишина здесь не была такой привычной и устоявшейся, как в комнате Нихан. Общее было лишь одно – обе комнаты теперь пустовали. Чувствуя, что тьма снова накрывает меня, лишая разума и человеческого облика, я поспешно захлопнул дверь детской и направился на улицу, к автомобилю. Находиться в пустом доме, наедине с терзающими мою кровоточащую душу внутренними демонами было подобно пытке. Тело на автомате руководило моими действиями, пока разум пытался уцепиться за какие-то спасительные ниточки. Я снова поехал на своё любимое место на набережной. Точка моего одиночества пересекалась здесь с бесконечной плоскостью моря, и геометрия привычного пространства искривлялась, помогая ненадолго укрыться от мучительной реальности. Вростая ногами в каменные плиты пирса, я ощущал себя ничтожной песчинкой в огромной Вселенной мерцающих городских огней и тёмной воды залива. Полезное ощущение, скажу я вам, особенно если ты был воспитан Галипом Козджуоглу скалой с несгибаемой волей и бесконечной вседозволенностью. Ложь. Всё ложь. Благодаря ошибкам и предательствам моего воистину гнилого окружения дворовый мальчишка смог обыграть меня. Я так и не стал героем этой истории. А мог ли стать? Стоило ли оно того? Пусть моя любовь слепа, но я не слеп. Поэтому я снова и снова спрашивал себя: стоит ли сейчас доводить дело до смертельного финала? Глядя на переливающиеся воды пролива Босфор, я вдруг понял, что не хочу больше оставаться здесь. Не хочу продолжать игру, финал которой заранее известен – злодей должен умереть. А что, если я не хочу умирать? Что, если я не собираюсь сдаваться? Что, если я не имею права умирать, хотя бы ради Дениз, ради Пойраза, ради Асу? И может, мне стоит проиграть это сражение, чтобы выиграть войну? Сложно воевать, когда ты одинок, когда твоя боль не утихает, лишь возрастая от бесконечного ликования врагов. Возможно, мне стоит попробовать дать им то, за что они боролись. В войне все средства хороши, но лучшее – хитрость. Ясно и идиоту, что сейчас я загнан в угол и мне просто необходимо собраться с силами. Если я останусь в Стамбуле – мне не дадут этого сделать. Уголовная шайка Айхана под руководством ублюдка Сойдере не позволят мне встать на ноги. Но я обещал своей дочери не отказываться от неё. Я не могу оставить в наследство своему сыну руины семейного холдинга и холодную могилу вместо живого, любящего папы. Я не брошу свою сестру, я даже не оставлю предателя-отца и мать, которая так и не стала мне мамой, которую я ждал 25 лет. Смерть – не выход. А значит, я буду продолжать бороться. И я должен выиграть. Ради своих детей, ради своих родных. Ради права быть Эмиром Козджуоглу. Что ж, в таком случае мне стоит отойти на безопасное расстояние от тех камней, что враги продолжают кидать в меня и зализать свои раны. Даже один в поле воин, если он – Эмир Козджуоглу. Кемаль Сойдере может собрать всех уголовников Турции и выдрать в бессильной ярости свой чуб, но ему никогда не достичь моего уровня интеллекта. Это сражение я проиграл. Нужно уметь признавать свои поражения и ошибки, уметь подниматься после ударов, ведь война ещё не окончена. Под звук шума моря, в своей океанской пучине я снёс старые стены, рассчитал и спланировал своё возвращение к жизни. И мой новый план нравился мне гораздо больше прежнего.

***

— Вместе с этим днём, 2408 дней. Тут закончилась лучшая часть моей жизни, проведённая с тобой. Ей не идёт ни этот удивлённый взгляд, ни эта вьющаяся укладка, ни вульгарный красный пиджак, ни Кемаль Сойдере в качестве спутника жизни. Кстати, с каких это пор любовников пускают в зал суда, когда слушается дело о разводе двух супругов? — Для меня каждая секунда была пыткой. Не важно что и как она говорит — сейчас я занят запоминанием любимых черт, которые увижу теперь не скоро. Отброс инженерии не может вести себя достойно даже в комнате, где вершится правосудие. Выпрыгивая из штанов, он указывает мне на некое «моё место» и хвастливо обещает, что я больше не смогу приблизиться к Нихан. Идиоты Сойдере. Они никогда не научатся. Всё, что я желаю, приходит ко мне по собственному желанию. И Нихан сама придёт ко мне. Этот момент наступит. А ждать я умею. Кемаль прав лишь в одном – пора мне «узнать своё место», которое находится явно не среди дворовых проституток, блудливых жён и агрессивных уголовников. Козджуоглу пора вернуть былое величие и, как птице феникс, возродиться из пепла. — А ты? Ты знал своё место? — с удовольствием задаю я справедливый вопрос в ответ на нападки Сойдере. — Наступает новый период. Теперь будь готов. Потому что я заберу у тебя всё. Кемаль даже не может скрыть свой страх после моих слов и найти какие-либо в ответ. Какой же он убогий, жалкий трус! И это действительно тот мужчина, которого ты любишь всю жизнь, Нихан? Правда?! Что ж, тогда ты заслужила пережить всю ту глубину разочарования, что ожидает тебя, когда прозреешь. А это обязательно случится, любимая, и тебе придётся очень тяжело. В последний раз я заглядываю в любимые зелёные глаза и, преодолевая нарастающую боль, говорю Нихан: — Прощай. А затем, не оглядываясь, ухожу. Счётчик моих лучших дней временно приостановлен. Но я обязательно дождусь наступления 2409-го.