Тёмная комната

      Когда врач вышел — и ведь не быстро вышел, неторопливо так — Клинт слышал, — Бартона на доли секунды охватила растерянность и тоска. Он вытащил руки из-под больничного одеяла, провел ладонями по щекам, потом выше, там, куда боялся касаться. Грубая, шершавая, рубцующаяся кожа под пальцами, зарастающие шрамы… и полная темнота. Стрелок отдёрнул руки, потерянно глядя в себя — больше никуда он смотреть уже не мог.       Соколиный глаз… Он всего добился сам — ловкости, гибкости, умелости, меткости… Ловкость, гибкость и умелость с ним и остались. А вот меткость…       Клинтон только посмеивался, когда в команде его звали Леголасом, где-то даже льстило: такое прозвище подразумевало не только эльфийскую меткость, но и эльфийскую же гибкость и в чем-то эльфийскую красоту. А так же эльфийскую зоркость. Ещё его называли Стрелком, Робин Гудом, Тони со своей подростковой ироничностью как-то прилепил ему имя «Скорострел», и Клинт ещё отшутился тогда, как всегда. Что сказал — даже не помнил, но как одно из прозвищ, оно всё же прилипло накрепко.       А теперь вот не будет ни Скорострела, ни Леголаса, ни Робин Гуда. Даже ботинки починять не годен.       Шрамы могли свести лазерной коррекцией, это делали сто раз после миссий, чтобы он не выделялся, не был опознан на миссиях. По крайней мере, лицо оставалось чистым. На теле были шрамы, пару раз Бартон даже рассказывал красоткам в постели, когда и за что получен каждый из них. Врал безбожно…       Клинт потряс головой: чего он так о шрамах на теле задумался? А, ну, конечно, мысленно он просто боится возвращаться к лицу, потому что с лица сейчас, наверное, сияют две обгорелые дыры. Или просто закрытые веки и рубцы, кто знает? Клинт как-то не уточнял после того, как его шарахнуло в коридоре горящей балкой по голове, как выглядит. Выжил — и то хорошо.       Выжил.       Он сжал руки в кулаки, улёгся, натягивая на себя одеяло. Сколько вопросов о будущем, которое так… беспросветно. Клинт усмехнулся невесело, но долго так лежать ему не дали: Стрелок услышал чьи-то шаги. Шуршания двери не было слышно — то ли открылась беззвучно, то ли слух ещё не приспособился к новым звукам.       — Привет? — бросил он пробный мяч в темноту. Темнота помедлила и ответила голосом Наташи, слегка запнувшись:       — Привет. Решила навестить. Как ты тут?       — Живой и почти неповрежденный, — Клинт уселся и демонстративно повертел ладонями, надеясь, что лицо его обращено именно в сторону лица боевой подруги. Темнота молчала. — А что, так хреново выгляжу?       — На номинацию «Эльф года» тебя точно не выдвинут, — хмыкнула собеседница. Снова помедлила. — Зато говоришь бодренько. Когда собираешься выздороветь и вернуться?       Вернуться… Сердце ёкнуло, Бартон опустил руки, повернул голову, задумавшись на секунду: то ли ей не сказали, то ли это просто хорошая мина…       — Ну, я пока не знаю, — он криво улыбнулся, сам чувствовал, что криво, но губы дёргало. Нервы, наверное. — Я выжил, остальное не так уж важно. Медицина сейчас творит чудеса — ходит же Роуди… как там? Силой мысли? Глядишь, и мне тоже что-нибудь прилепят…       — Роуди ходит силой голоса, — рассеянно сказала Наталья. — Суперкрутые Вакандские технологии только в процессе тестирования. Но да, медицина сейчас на многое способна.       — Всё в порядке, — бросил Клинт, старательно сжал губы после этой фразы: ложь давалась трудно, особенно когда пол-лица просто не чувствуешь.       — Хорошо. Надеюсь, что это так, — спецагент Романова поднялась, судя по звуку. — И… ты же знаешь, что всегда можешь на меня положиться, да? — на руку Стрелка легло что-то теплое, он вздрогнул, но это оказалась рука Наташи, и Стрелок, помедлив, сжал её.       — Знаю, — сказал он искренне. В самом деле, она столько помогала Клинту, он был ей благодарен…       Но правду говорить Бартон не спешил: не то, чтобы она не имела права на эту правду, просто он и сам не был готов её осознать и принять. Принять то, что, если медицина не найдёт решения, Клинт не будет больше ни Леголасом, ни даже Скорострелом — просто отставной агент, живущий с семьей…       О, Господи, с семьёй! По телу Бартона прошла короткая нервная дрожь, и начавшийся было стук каблучков по полу остановился.       — Что такое?       — Ммм… Ничего… — пробормотал Стрелок, но пальцы под одеялом сжались в кулаки. Дети и Лора. Как они это воспримут?       — Клинт? — ладонь, лёгшая на его плечо, источала тепло даже сквозь больничную одежду, и Бартон слабо, признательно улыбнулся.       — Не знаешь, моим… моей семье уже сказали?       Пауза затянулась. Он вслушивался в молчание со всем напряжением, бессильный увидеть, что думает подруга.       — Если к тебе ещё Мария не заходила, то нет, — наконец сказала она. — Не хочешь им сообщать?       — Не знаю. Наверное, нет, — признался Клинт. Снова скривил губы в улыбке. — Современная техника и вправду творит чудеса…       —… Но ты в это не веришь, — продолжила подруга с беспощадной точностью спецагента. Бартон пожал плечами:       — Я знаю то, что мне сказали: глаза выжжены полностью, зрение потеряно без вариантов, — он помедлил, Клинту нужно было время, чтобы сказать это и осознать самому. — Но, как говорят, самая технологичная страна сотрудничает с Америкой, так что могу надеяться, что вместо глаз мне вставят фонарики… — он пожал плечами. — Просто не хотел бы расстраивать Лору и ребятишек раньше времени.       — Я понимаю, — серьезный голос Наташи прорезал темноту, словно луч света. — Думаю, если ты поговоришь об этом, наверху учтут твоё мнение.       — Ну, да, — согласился Бартон легко. — Даже не сомневаюсь.       — Мне нравится, как ты держишься. Хочешь чего-нибудь?       — Времени на подумать, — откликнулся Клинт, пытаясь закрыть глаза, которых не было. Он совсем ничего не чувствовал.       Плеча коснулась теплая рука.       — Я понимаю. Пойду, передам от тебя привет остальным.       Когда стук каблучков затих за закрывшейся, по прикидкам Клинта, дверью, больной улёгся обратно и задумался. Лора и дети. Его слабое место. Конечно, он мог пропадать иногда по полгода на миссиях, даже по восемь месяцев, но одно дело — знать, что он здоров и на миссии, а другое — знать, что он болен, а то и вовсе инвалид… Клинт глубоко вздохнул во всю мощь лёгких. Ещё он не хотел, чтобы Лора привезла детей в больницу навестить больного папу. Таким — что там вообще у него? Клинт тщательно ощупал бинты и повязки, но срывать не стал — таким он ребятишек только испугает.       Бартон прислушался. Слух у него тоже был отличный, как раз для лучника, но в том-то и дело, что «тоже». Тем более, в больнице звуки сильно скрадывались дверями, чтоб не тревожить больных, и скоро мысли Бартона вернулись к Лоре. Что ей передать? Что пострадал в миссии? Зайдет проведать… Сказать, что миссия вызвала осложнения и затянулась? Что Клинтон — снова агент под прикрытием? Может быть, так и надо пока поступить, в конце концов, когда деньги поступят на счет его жены, это не будет необычно, раньше за миссии платили каждый месяц. Правда, в этот раз Клинт Бартон намеревался выбить из Щ.И.Т.а куда больше обычного — на случай, если он и впрямь отправится в вечную отставку. Будет себе сидеть дома, пить пиво и ничего не делать…       Вот теперь Бартона накрыло. Бесполезная рухлядь. Агент, отбывший свой век. Урод, калека… Он не хотел быть таким. Он хотел работать, хотел менять мир, хотел спасать жизни, а не торчать бесполезным инвалидом дома. Конечно, подписываясь на миссии, Клинтон автоматически соглашался с тем, что его могут убить, тяжело ранить — руку там отломать, ногу, сделать парализованным, в конце концов, как Роуди, но глаза…       Глаза — зеркало души.       Бартон вспомнил, как Локи превращал его в свою игрушку. Мерзко потом было — до не могу. Наташа рассказывала потом как-то, что глаза у Стрелка были синие-синие, синее обычных.       Бартон вдохнул. Выдохнул. Нашарил край одеяла, накрылся с головой — конечно, его и так окружала темнота, но не хотелось быть видимым для окружающих.       Детская иллюзия: накроешься одеялом с головой — и тебя не тронет ни чудище под кроватью, ни страшный хищный тигр… …и больная коленка пройдет, очутившись в теплой темноте…       Он часто дышал, не в силах моргать, зная, что плачет, и не чувствуя слёз, и всё же старался дышать в постоянном ритме: вдох-выдох, вдох-выдох… Дышать, просто дышать, всё равно плакать нечем, и он ещё жив, а значит, может побороться с судьбой… Глядишь, медтехника и впрямь станет лучше и будет он с фонариками из глаз ходить, как Робокоп…       — Агент Бартон?       Голос Марии Хилл доносился до него, как сквозь вату, приглушенный, с неразличимыми интонациями. Клинт сделал ещё пару «вдох-выдохов», куснул губу и сел, отодвигая одеяло.       — Агент Бартон слушает.