Шторм. Спасите наши души

Моя свеча, бросая тусклый свет, в твой новый мир осветит бездорожье… Иосиф Бродский «Моя свеча, бросая тусклый свет…»

***

Теплая августовская ночь окутала мир пологом таинственных сновидений и набросила на небесную сферу плотную чернильную вуаль с россыпью мириад мерцающих бриллиантов и выделяющимся на ней серебряным серпом месяца. И, переливаясь драгоценными камнями, подчеркивающими необъятность Вселенной, далекие планеты открывают проход в бесконечность… Для двоих… — Вон те две звезды называются… — Рука, взлетая, указывает чуть севернее. — Мне-то не рассказывай, — в голосе слышится улыбка. Родная. Спасающая. — Взял и обломал души прекрасные порывы, — смеется в ответ. — А может, астрономия мое призвание? И ты сейчас присутствуешь на эпохальном событии — проба пера перед тем, как я уйду в… преподы! Но ученик, вместо того чтобы внимать, открыв рот, — хамит! — И с чего вдруг такая скоропостижность? Звёздный глобус упал на голову? — Вовсе нет… Допустим, реализация нестерпимой потребности нести знания людям. Или детской мечты. Но не задалось в школе с астрономией… — Что так? — Они все беременели! — Небесные светила? — Если бы! Училки! — От тебя? — Пять баллов! Но увы и ах! Они самостоятельно… — Ахах, сейчас открытие! До сего дня мне был известен один подобный случай, упомянутый в теологии… — хохочет его жизнь. А он желает одного — чтобы тот не останавливался. И готов быть балаганным шутом, только бы слушать и слушать его искренний смех. — Давно подозревал, что в школе ты околачивал плодово-ягодные! — Я?! Да у нас не преподавали астрономию! Сначала одна училка, потом другая — примерно недель по пять отвели и легли на сохранение. Нин Пална уверенная, что если за сорок, то безопасно — определила к нам физичку из седьмых. Зря надеялась. И трех месяцев не прошло, та отправилась за остальными. Так все преподы физики и астрономии в школе закончились! — Как же вы вывезли этот удар по фундаменту знаний? — С трудом! Следом нам сосватали Тамару Ильиничну — математичку. Ей глубоко за шестьдесят было. Наверное, решили, что сто пудов не вариант. Но. Нежданчик! Уволилась и месяца не прошло, помогать с малышом внучке, недавно родившей. А меня эти совпадения реально взволновали. Даже теорию двинул — дело верняк в стуле и столе. Предложил корефану провести опыт на нашем дворнике Никифоровиче. На полдня связать и в кабинете усадить… Море шумно дышит, накатывает, разбиваясь о спящий берег, добегает пеной до лежащих на песке и любующихся звездами, и, пощекотав их ступни, отступает. И рассказывает свою сказку, где каждая волна — это строчка… Для двоих.

***

Тусклый свет багровой луны, соединившись с тьмой, рассыпав жуткие, причудливые тени по оболочке мира, создал пылающую темным пламенем бездну. Превратил окружающие ночное светило мрачные тучи в тлеющие угли и, окрасив в темный пурпур буруны бушующей поверхности моря, сделал их похожими на реки крови. — Штооорммм… — доносится сквозь ярость рушащихся волн захлебывающийся крик… Не оглядываться. В первую очередь необходимо доплыть до виднеющейся вдалеке ярко-оранжевой шлюпки, то исчезающей, то вновь появляющейся между валов. Не паниковать! Иначе не вырваться из водной ловушки. Паника топит даже в гладком пруду. А если она захватит, когда ты борешься со стихией, то шансов совершенно не останется. — Шторм! — Не останавливаться… Напрягая мышцы, собрав крохи сил, плыть. Холодные валы зло бьют. Накрывают с головой. Тащат на глубину, желая оставить там навсегда. Сопротивляясь хлещущим секирой гребням, он вырывается на поверхность, жмурясь от разлетающихся царапающих брызг. Судорожно глотает наполненный солью воздух. И ныряет под вспученную горбом темную с кровавым отливом волну, пытаясь выскочить за ней, но сразу же попадает в следующую. Хватанув воды вместо кислорода, в испуге барахтается, лихорадочно дергая руками и ногами. Дернувшись вверх, наконец выпрыгивает с взрывающимися легкими. Отхаркивается до рвоты и старается удержаться наверху, параллельно борясь с животным ужасом, скрутившим до остроты каждый нерв. Забыть обо всем. Держаться и плыть… На пределе всего — сил, нервов, понимания. Наконец добирается до раскачивающейся сумасшедшей амплитудой шлюпки. Намертво вцепившись в поручень, рывком подтягивается. Замирает, рвано дыша. Вжимается в борт, не поддаваясь гневно воющему колючему ветру и взбесившимся волнам, пытающимся отодрать от спасения… — Шторм… Протерев мокрой ладонью лицо, оборачивается, всматриваясь горящими от соли глазами в огненную черноту слившихся воедино неба и моря. Тот, кто звал, почти доплыл и тянет руку. Отклонившись, подаёт в ответ свою. Кончики пальцев соединяются… Сейчас. Да. Ещё немного… Очередной вал набрасывается на лодку голодным зверем, закрутив, едва не перевернув, разбивает ладони, откидывая в стороны. Страх, перекрыв все намерения, заставляет обратно впаяться в шлюпку. Через время успокоив заходящееся в сумасшедшем ритме сердце, он немного приходит в норму и разворачивается, заново протягивая руку, но расстояние увеличилось… Необходимо отпустить поручень. Срочно! Прыгнуть за ним. Вытащить из морской преисподней… Однако паника парализовала. Не выходит разжать руки, нырнуть в бурлящие воды. Грохочущие волны, идущие одна за другой, разделяют, унося двоих друг от друга все дальше. Продолжая вжиматься в борт, он в бессилии наблюдает за сопротивляющимся стихии. И как в стократном приближении смотрит в его светло-голубые глаза, полные обреченности и ужаса… В уши заползает еле различимый шепот: «…проклят…». Отвернувшись, утыкается лбом в борт, судорожно сглатывая соленый ком. А подняв голову, неверяще оглядывает неожиданно изменившееся пространство… Так, вероятно, в раю. Штиль. Бескрайняя гладь моря нарушается неспешно катящимися легкими волнами, позолоченными зарей. Скользя над головой, лучи восходящего солнца расходятся от горизонта по всей небесной сфере гигантским радужным веером. И пронзая насквозь легкие облака, преломляясь, перемешиваются в голубеющей выси всеми оттенками фиолетового, оранжевого, желтого, расчерченными тонкими линиями алого цвета, создавая фантастический мост между небом и землей. Сам же он висит в десятке метров над водой, держась за леер фальшборта огромного судна. И нет ни шлюпки, ни кровавой луны, ни криков, того, кто остался в кипящем море. Ничто не напоминает пережитый кошмар. Перед ним стоит высокий, светловолосый парень, белая рубашка которого резко контрастирует с окрашенной в красный цвет палубой и, подняв голову, рассматривает потрясающий красоты рассвет, но спустя пару мгновений переводит на него внимательный взгляд. И вдруг, широко улыбнувшись, протягивает руку, зовя: — Шторм. А затем, перехватив за локоть, затаскивает его на палубу танкера, не позволяя сорваться вниз… Противный зуммер судового телефона резко выбивает из потустороннего и, растерянно моргая от резкого перехода, на десяток секунд впечатление - настоящее не здесь. Оно осталось там — где солнце купается в небе и море, и сильные руки снова спасают. — Власти у трапа, — раздавшееся в трубку окончательно возвращает на землю, рассеивая остатки дурмана. Но внутри поселяется разочарование, что не досмотрел сон. Его продолжение не менее фантасмагорическое, как и рассвет. И каждый раз вызывает чувство, словно он прикоснулся к чему-то мощному. Древнему. Вечному. К тому, что не имеет названия. Это видение тревожит не чаще чем раз в год. Но если первая часть не вызывает вопросов, то вторая… похожа на чудо, неизвестно чем заслуженное. Незнакомец, любующийся волшебным куполом неба, пришел и поселился во сне несколько лет назад. Правда, оставался один момент, не дающий покоя, — сколько бы он ни старался, ни напрягался — наутро лицо парня забывалось. Исключительно смазанные черты. Единственное, что навсегда врезалось на подкорку — серебряные глаза в грозовом ободке и улыбка, слегка простодушная. Умывшись, не замечая скатывающихся по лицу капель, он продолжительно всматривается в черноту зрачков, отраженных в зеркале, где мелькает тень его беснующегося, вечно голодного, иссиня-смоляного чудовища, запертого в далекой пещере. И усмехнувшись, прислушивается к странной песне в исполнении своего монстра, звучащую неизменно вслед за сном с красивым рассветом.

***

Быстрее… Успеть. Вдыхает. Качает… Качает. Дыши, Глеб. Давай же. Прислоняет ухо к груди… Сейчас. Вдыхает. Сейчас. Время смерти… Застрявший в горле, царапающий до крови крик будит, прервав разбитые на тысячи микросекунд страшные минуты яви. И уткнувшись в подушку, зажав зубами угол наволочки, Димка долго скулит. От бессилия. Невозможности вернуться назад. Одержимости отыскать миг, когда можно все изменить. От того, что до сих пор жив… Скоро. Да. Понимание позволяет выдохнуть. Взгляд упирается в белеющую напротив стену… Старая окрашенная дверь с протяжным скрипом открывается, на грани слышимости доносятся легкие шаги и кто-то присаживается рядом. Скосив глаза, он, не отрываясь, смотрит на родное лицо, освещенное неярким светом, проникающим из коридора. Любуется чуть поднятыми уголками рта и до безумия желает дотронуться до них губами. — Я скоро, Шоколадный… В ответ тот, отрицательно мотнув, проводит, едва касаясь, кончиками пальцев по его щеке, слегка поглаживая. — Что? — Приподнявшись, пытается схватить любимого за руку. Удержать… Но почему-то не выходит. — Ты же знаешь меня. Как сказал, так и будет. Глеб, улыбаясь, все так же молчит и качает головой, а затем со всего размаху неожиданно хлопает ладонью ему по лбу, заставляя проснуться. По-прежнему ночь. Резко присев на край дивана, Димка рефлекторно трет горящее от удара место и, окинув маленькую комнату, задерживает взгляд на приоткрытой двери и тёмном коридоре. Немного погодя тяжело оперевшись руками о колени, опускает голову, невидяще уставившись на еле заметные во мраке абрисы узоров старенького паласа, зажав в ладони жетон — подарок любимого. Прикасаться к подвеске стало настоящей потребностью. Рефлексом… За последние сутки Глеб пришел дважды. Впервые не в повторяющемся безумии. И пусть боль не стихает, зато изредка видя его, можно попытаться на миг обмануть себя — не было страшного вечера марта и Глеб жив. Хотя это же ненадолго… Но в снах есть небольшие странности — нестыковки. У реки Шторм ни секунды не сомневался, о чем хотел сказать любимый, то сейчас абсолютно нет. А при попытке соединить два видения, вообще путаница сплошная. В очередной раз потрогав лоб, он идет в ванную. Ледяная вода не приносит осознание. И глядя в упор на свое отражение в старом зеркале, хрипит прямо в клубящиеся пеплом глаза: — Ненавижу тебя… — Внутри, визжа ультразвуком, бьется похороненное под толщей грязного льда сине-зеленое нечто, пытаясь вырваться. — И тебя тоже… Сдохнем на пару… Вместе. Добредя до кухни, застыв перед окном, бездумно пялится в темноту, неразгоняемую даже редкими фонарями. Внезапно вспыхнувшее освещение режет по глазам молнией, заставляя на мгновение зажмуриться. — Димушка, ты чего в темноте? — Не спится, мам, — так же не отводя взгляда от стекла, ставшего зеркалом тьмы, где отражается тот, кто вызывает омерзение — он сам. — Сыночек, — подойдя, Анастасия обнимает сзади, гладит. — Расколотило тебя. Разметало. Но надо жить. Хочется спросить — зачем. И как. Но слова не идут. Да и, ко всему, он все равно уже мертв два месяца. Так что вопросы бессмысленны. И Дима молчит, с ненавистью наблюдая за своим отражением. — Не оставляй нас, сынок, — с силой развернув и всматриваясь в бледное лицо, вдруг просит Анастасия, будто догадывается о его раздумьях. Фраза, рассыпавшись на звуки, проникает в мысли и медленно соединяется вновь. «Не оставляй нас…» Не оставляй… Кружится, кружится, поднимая ветер. Закручивающийся вихрем среди торосов. Что-то плачет внутри. Тихо. Под вековым льдом. Сине-зеленое нечто. Не оставляй… Слова-ключ. От не оформившегося пока. Заблудившегося в маре понимания. Но, окунувшись в глаза, так похожие на его, Дима осознает это. Разом. Вынырнувшая из густого свинцового тумана мысль ужасает истиной. Как только он прекратит свое никчемное физическое существование и уйдёт к Глебу — мама умрёт. Он убьет ее. Своими руками. Страх перекрывает. И крепко прижав к себе сухонькое тело, зарывшись носом в седые волосы, Шторм сипит, пытаясь успокоить самого родного человека: — Никогда, мам… — Нам с отцом необходимо хоть изредка тебя видеть, родненький. Знать, что ты жив и здоров, — немного отстранившись, вытирает слезящиеся глаза и, увидев его кивок, неожиданно переводит разговор. — Давай ещё раз повечеряем. Чаю попьем с твоим любимым вареньем. Берегла. Чувствовала, что приедешь. Устроившись за столом под оранжевым абажуром, расцвечивающим темноту, бросая на стены переливы солнечного света, они какой-то период молчат. Каждый погружен в раздумья. Анастасия понимает, что в сыне сейчас произошёл перелом. Одно не ясно: к добру или худу. — Бог милостив, сыночек. Он переживает о всех своих чадах. И помогает, — спустя долгую паузу шепчет она. Дима, зажав ложку до побелевших костяшек, наблюдает за чаинками, вьющимися в кружке, сдерживая себя, чтобы не завыть в голос… Бог?! Смерть Глеба его милость?! Нет! Это несправедливость! Высшая! Жестокость! И нет никакого бога! Нет! Очередная сказка, придуманная человечеством!.. Внутри метель. Ветер носит тонны ледяных игл. Почаевничав, они разошлись — мама досыпать, а Шторм просидел на балконе до утра, смоля сигарету за сигаретой. Все изменилось. Кардинально. Что казалось выходом, стало дорогой в пропасть, в которую он утянет отца и мать. Но что далее? Сложно. Нет отдаленного представления как жить, куда идти. Все покрыто серой мглой. Не видно даже узкой тропинки ни в одном направлении. Чтобы сделать первый шаг. Неопределенность. Хотя одно знает непреложно. — Глеб, дождись меня, — шепчет, обратив лицо к рассвету, а ветер вдруг доносит шелест листвы: «Пфф… Упрямец…» К вечеру, сидящего около реки и наблюдающего за закатом, из раздумий вырывает тихое жужжание, внося переполох в обрывки мыслей. Дима, недоуменно перечитывая имя на дисплее, смотрит на количество пропущенных вызовов. А ему что понадобилось? Твою же… я ведь вчера, после сна на берегу, пытался дозвониться до него. — Твои документы оставлю у ротного, — без предисловий басит в трубку Кравченко, но, не получив ответа, запнувшись, замолкает. И, продолжительно помолчав, внезапно сообщает: — Ладно, давай так. Через два дня в Москве. В Шереметьево. И не вздумай не явиться. Нажав отбой, Шторм уверен на сто процентов, что не поедет. Зачем ему теперь Гданьск? И практика. Совершенно не нужны. Да… А месяц пройдет. И что? В голове нет ни одной идеи, а думы так же не выстраиваются хоть в отдаленно целое. Между долгом, обязывающим принять решение о дальнейшем пути, и тем, что он по-настоящему хочет, расстояние минимум в парсек. Закурив, наблюдает за тонкой струйкой, поднимаясь, растворяющейся в воздухе… Практика четыре месяца. Возможно, это выход. Пауза подумать. За такой период что-нибудь, да придет в голову… На следующий день отправляет Горынычу сообщение с единственным словом: «Время».

***

Аэропорты, по сути, не отличаются по энергетике от любого вокзала — это отдельная область в нашем мире. Живущие в своем непрерывном ритме. Являющиеся неким сгустком всевозможных человеческих эмоций. Звучащие единой нотой, состоящей из смеха, слез, криков людей и гула серебряных птиц. Может быть, поэтому одиночество здесь ощущается наиболее остро? Болезненно. Обреченно. Стремительные сборы позавчера напугали родителей. Он ругал себя, что за предыдущие дни, не задумавшись о последствиях, вселил им ощущение тревоги. Теперь же пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы успокоить. Даже пропущенные звонки и сообщения от Кравченко показал. Полностью, естественно, не успокоил, но отец согласился — работа есть работа. А мама перед отъездом сунула образок. — Это Николай Чудотворец, покровитель моряков. Мне будет спокойней, если он будет с тобой. Шторм не сопротивляется. Готов все сделать, чтобы мама переживала поменьше. И, кивнув, засовывает в самый глубокий карман сумки небольшую икону. Брат, примчавшись вечером, заявил, что не отпустит. И слушать не собирается о практиках-шмартиках. Ибо нехер! Знаю тебя, отмороженного! Дома сиди. Под моим присмотром… Они проговорили всю ночь. Дима рассказал ему обо всем. И своем Глебе тоже… Я вернусь, Миш, обязательно. В конце сентября. А сейчас мне подумать надо, куда плыть далее. — От души тебе душевно в душу, Лазарев, — прерывает воспоминания мрачное приветствие. Оторвавшись от маневрирующих за стеклом самолётов, Шторм безэмоционально наблюдает, как в кресло рядом с ним бухается угрюмый Кравченко, протягивая пластиковую папку. — Все твои документы, включая медкомиссию и билеты. У нас с тобой единственных трансферы из Москвы. Логистика в наших компаниях явно хромает. — Спасибо. И тебе не кашлять, — не особо догоняя, к чему ему инфа о месте их общего вылета. — Тебе ещё три дня до самолета, — реплика опять не пойми к чему. Но Шторм не собирается разбираться. Неинтересно совсем. Да и не важно. Что хочет на самом деле сказать карапет? Вдобавок сам он прекрасно знает, куда отправится до отлета — к Глебу. А Гошка, словно прочитав его мысли, выдает: — Съездил бы к Рошам. Ты после рейса в Бурсу вернешься? Отрицательное мотание. Сказал же уже. И это неизменно. К чему переспрашивать? — Понятно, — пожалуй, впервые Гор не находит слов. Вроде и ясно, почему не вернется. Только Лазарев всегда ощущался глыбой. Этакой мощной волной. Безусловно, не принимаемый во многом. Сложный, даже в своей кажущейся простоте. Сильный. Морально. Да, именно. И если признаться честно, несмотря ни на что, всегда вызывал уважение. Безграничное. Но сейчас перед ним осколки того старшины. Другой человек. — Ну, в Питере не единственная мореходка. Их хватает. А некоторые даже покруче по части спецухи будут. Ты позвонил бы ротному, пока он не уехал. Поможет с переводом. — Спасибо, Гош, за все, — хрипит он уже перед расставанием, когда объявили посадку на рейс Кравченко. — Семь футов тебе под килем. — И тебе не кашлять, — хмыкает тот в ответку. На кладбище тишина. Лёгкий ветерок чуть тревожит кроны деревьев, мелодично шелестя листвой. Черные вороны — свидетели трагедий, рассевшись по ветвям, изредка переговариваясь отрывистым карканьем, наблюдают за фигурой, идущей по дорожке между могилами. А Шторм, пока добирается до Глеба, ловит себя на странном ощущении покоя. Вселенского. Ранее он не замечал этого. А сегодня чувствует его разлитым в воздухе. — Здравствуй, Глеб. Здравствуйте, Галина. — Замерев на миг около оградки, все-таки открывает калитку и проходит. Вина перед ними давно уничтожила. — Дима, — стремительно поднявшись со скамейки, мама Глеба делает шаг и, обхватив ладонями его лицо, заглядывает в черно-пепельные глаза. — Переживала за тебя… Полмесяца не приезжал. — Родителей навещал. А сейчас попрощаться. Улетаю послезавтра. На судно, — хрипит, не понимая почему она беспокоилась. Ведь из-за него… — Возвращайся. Мы будем ждать, — тихо и неожиданно: — Не оставляй нас, Дим. «Не оставляй»… Фраза, услышанная дважды за три дня, рождает на затянутом туманом распутье мыслей осознание своей нужности. Родителям. Своим и Глеба. И пусть это понимание выскальзывает, растворяется в обрывках дум, но чувствует — оно есть. Внутри плачет ледяными слезами ветер. И хочется защитить мать своего Глеба от всех бед. Но до воя, потому что поздно. Самое страшное произошло. Не изменить ничего для всех. Не уберег. И, глядя в родную шоколадную радужку глаз, он находит силы лишь притянуть плачущую женщину и обнять. — Никогда, — повторяет твердо сказанное ранее. Решение окончательное. Хотя и отодвигающее встречу с любимым надолго. К тому же требующее поиска новых дорог. Которых пока не видно. Но время есть. Подумать… С памятника на него смотрит улыбающийся Глеб… Дождись меня, Шоколадный… — Пойдем домой, — по прошествии долгих минут поднимает голову Галина и, увидев отрицательное мотание, понимая его без слов, поясняет: — Мы переехали за город. Не могли оставаться на прежней квартире… Дом, к сожалению, еще не достроен полностью. Но под жилье подходит.

***

Гданьск встретил ярким солнцем, заливающим радостным светом все вокруг. Разглядывая из окна автобуса улочки, дома и островки зелени, Шторм поймал себя на странной потребности побродить по вымощенным камнем дорожкам, вспомнить, как они гуляли вместе с Глебом, пусть и по другим старинным городам. Выйдя на конечной, он направился в сторону центра и, поплутав, оказался на шумной площади. А позже, уставившись на памятник Нептуну и представляя, что ему бы сказал Шоколадный, осознал — идея прогуляться оказалась очередным острым куском льда, впившимся в замороженную плоть в ту минуту. Очнувшись не иначе от гипноза Гданьска, он оглянулся по сторонам, не соображая, что вообще забыл здесь — среди веселого гомона… От навалившейся сумасшедшей боли захотелось зарычать. Громко. Зверем… Мой Глеб никогда не увидит ничего этого. НИКОГДА! Переждав, пока выровняется дыхание, Шторм, не замечая ничего вокруг, быстрым шагом направился прочь от этого места. Пульсирующая боль немного отпустила лишь после того, как он добрался до порта и вдохнул знакомый запах. Именно он, точно проникнув в кровь, заставил ускорить шаг. Море. Может, там он обретет немного мыслей и сил, чтобы суметь существовать дальше. Протоптав несколько километров, он наконец вышел к длинному пирсу, где располагалась необходимая ему площадка «Т». Дневное светило уже клонилось к горизонту, напоследок окрашивая золотисто-красными лучами воду и морских странников. Приблизившись, Дима, застыв, некоторый период рассматривал пришвартованное у причала судно, где идет бункеровка. На зелёной корме ярко выделялись белым буквы «Atlantic Star», Valletta. Слегка покачиваясь, будто в приветствии, танкер ожидал его, и в момент, когда Шторм ступил на трап, волна поздоровалась, звонко разбившись о причальную стенку и рассыпавшись тысячей брызг.