Шторм. Спасите наши души

Но будет ночь в небесах, будет терем в лесах, будешь ты со мной.© Диана Арбенина «На границе»*

Приглушенный свет точечных бра создает размытое сияние, обозначающее лишь контуры двух переплетенных тел на огромной кровати. Мерцание уличного фонаря, проникая сквозь стекло тусклым маревом, не нарушает темноту комнаты, наполненную сдавленными стонами и рваным дыханием. Подушечки пальцев медленно очерчивают позвонки и скользят далее, а их место занимают губы. Выцеловывая теплую кожу, опускаются ниже, а затем проделывают обратный путь. Руки прижимают. Вплотную. Две пары ладоней жадно шарят по телам друг друга. Зажимают, трут, ласкают… Одна фигура маятником качается над другой, спрятавшей лицо в подушку и стоящей в коленно-локтевой позе. Руки, грубо сжав высоко поднятые женские бедра, резко насаживают на член, заставляя тело биться в конвульсиях. Резкий поворот. На мгновение застывают, всматриваясь в глаза, слегка поблескивающие в темноте и ловя взгляды друг друга. Один силуэт закидывает на бедра другого согнутые в коленях ноги. Выгибается. Судорожно вздыхает, ожидая момент проникновения. Голова девушки отрывается от подушки, но сильная ладонь, зафиксировав шею, жестко прижимает её обратно, уткнув в кровать. И, прикрыв глаза, не обращая внимание на охи боли, парень продолжает долбиться в анус. Нежно пройдясь пальцами по колечку мышц, приставляет член к входу и, качнувшись, наслаждается, как стенки, растянувшись, принимая вторжение, плотно обхватывают ствол. Медленно продвигается, тормозя, давая обоим привыкнуть, пока не оказывается полностью внутри. Замерев на время, отступает. И снова вперёд. Чуть выпрямившись, не останавливаясь и не отвлекаясь на тихие всхлипывания, он ускоряется. В голове начинает плыть, как всегда перед эякуляцией. Фрикции становятся резче, глубже. Пульс подпрыгивает до верхнего предела. И все разлетается. Поначалу неспешно, но постепенно амплитуда увеличивается. Движения срывает в быстрый темп. Дыхание рвется ошметками. В лихорадке оставляют синяки. Рычат. — Слаавааа… — протяжный выдох Кристи возвращает на землю из пребывания в экстазе. — Пааблооо… — прежде чем разрывает на горячие искры, рыча на последнем выдохе, Эрик выгибается дугой под стонущим любимым. Лавина накрывает одновременно обоих. Кричат, падая в небо, держась друг за друга. Отстранившись, он снимает презерватив и, завязав узлом, бросает на пол. Вытянувшись на кровати, закуривает, бездумно рассматривая игру света и тени на потолке. Кристина, вернувшись из ванной, прижимается: — Я буду ждать тебя, Славочка. Обнявшись, лежат, переводя сорванное дыхание и, улыбаясь, чуть лениво целуются. Когда Эрик засыпает, Пашка, прижавшись щекой к черным перьям волос, также не разжимает объятия. До рейса меньше недели и они стараются с пользой использовать каждую свободную минуту. Но небольшой отдых необходим. И, смежив веки, Пабло, уже засыпая, загадывает желание вновь увидеть кошмар. — Лишнее. — Разговаривать нет никакого настроя. Тем более перетирать по сотому кругу одно и то же. Сла поворачивается к Кристи спиной и прикрывает глаза. Может, сегодня придет тот сон…

***

В первый день года решение разорвать гребанный замкнутый круг, в который превратилась жизнь, выглядело аксиомой. В топку вообще все! Собственно на этой — захлестнувшей с макушкой, волне мало соображающий Пашка второй раз за сутки, поймав попутный ветер, рванул, куда глаза глядят. Да без разницы! Хоть в пампасы к папуасам, хоть на полюс к белым медведя́м. Главное, не оглядываться. Правда, сейчас он двигался уже на своих двоих, но разве подобная мелочь способна стать помехой. В любом деле ведь главное что? Правильно. Решительный настрой, чудеса творящий. А его-то как раз хоть поварешкой черпай. И, наплевав на препятствия, Пабло без сомнения отмотал бы по бездорожью километров двадцать — не меньше, пока не очухался от холода и усталости где-нибудь в чаще лесной среди сугробов, но незапланированный вояж в неизвестность не состоялся. У самых ворот путешественника в неведомые дали перехватил Юрий Борисович и, усадив в машину, повез в сторону города. Немного погодя повторяющийся по кругу вопрос водителя «Куда тебя?» наконец добрался до бьющихся в исступлении мыслей. Лихорадочный поиск предполагаемого места десантирования и появившиеся следом сакральные измышления на предмет «Где моя тачка, чувак?», по странному выверту психики почему-то врубили отдел мозга, отвечающий за обоняние или скорее фантазию, в связи с чем в нос пробрался аромат Славкиного одеколона, смешанный с запахом кожи салона. Толково объяснить самому себе нежданчиком обострившееся обоняние Пашка не смог, посему, как повелось, сделал выбор в сторону кардинального решения возникшей проблемы — немедленно отправиться на окраину Галактики. А затем его буйную рыжую головушку посетила очередная бредовая идея о путях реализации данного мероприятия — для начала выпрыгнуть из Гелика на ходу. Фокус не удался — примерить роль каскадера помешали ремень безопасности и заблокированная дверь. Безуспешно подергав ручку, он зыркнул на невозмутимого Борисовича, продолжающего вести машину, и сдался. Внезапно навалилась апатия и стало пофиг. Бэха, припорошенная снегом, нашлась на том же месте, где он ее бросил сутки назад. И, упав на водительское сиденье, Пабло, замерев, некоторое время загипнотизированно следил за работой дворников, словив вдруг себя на том, что внутри все онемело, точно он под мощной анестезией. Видит, слышит, ощущает, но не больно. Боль пришла позже — уже дома. Празднично украшенная квартира встретила тишиной. Родители вместе с Романовскими уехали на новогодние каникулы. И поначалу одиночество даже обрадовало. Вряд ли у него сейчас нашлись бы силы для поддержания даже незначительной беседы, тем более поиска ответов на кучу ненужных вопросов, которыми любит мучить Ася. Но, просидев в онемевшей от безлюдья квартире часа три, осознал, что еще мгновение и он умрёт от потери крови, хлещущей из ран. Всю жизнь Пашка считал себя цельным лишь рядом со Сла. Намеренно не замечал очевидных вещей, не принимал правду и надеялся. Надеялся. До звездочек в глазах. На то, о чем и сам имел достаточно туманное представление. Но не сомневался ни на йоту — без Славки он не выживет. Невозможно существовать, если нет части организма. А сегодня разрезало пополам. На живую. Кровь фонтаном. Безостановочно. Из каждого капилляра. И начинает снова корежить. Плохо без него. Потребность расплавиться в золоте глаз, слушать его дыхание — жизненно важно. Почему человек, родившись, оказывается не отдельным индивидом, а чьим-то придатком? Это же неправильно! Зависеть полностью от другого. И страшно. Понимать, признавая, что без него ты совсем не ты. Такая форма противоречит законам бытия! А вдруг нет никакой цельности? И все исключительно в моей голове? Надуманно и принято за основу. На самом же деле обычная привычка. Да? Тогда надо набраться терпения и подождать. Пройдет. Я справлюсь. Как? Неважно. Только бы кровь, в данную секунду выплескивающуюся, остановить. Необходимо прижечь место отсечения себя. Оглушающая тишина и темнота квартиры, озаряемая тусклым отсветом от уличной иллюминации, соединившись, создали пространство пустоты, каждый атом которой давил мегатонной. Усиливая боль. До невыносимости. И бороться с ней не находилось ни сил, ни воли. Часто дыша, чтоб переждать непонятную паническую атаку, Пашка внезапно почувствовал какую-то детскую потребность забиться в надежные руки, спрятавшись от проблем. Надежда, что, может, есть способ немного облегчить состояние и уменьшить кровотечение, снесла с дивана и, схватив ключи, он выскочил из квартиры. Очнулся в знакомом дворе, не догоняя, почему примчался именно сюда. Воспоминания, пробившись сквозь дурман в голове, подсказали. Эрик. Ночью его руки, губы, рычание унесли в другую реальность, спасли от самого себя, а шепот, услышанный сквозь сон, подарил… спокойствие? Но темные окна квартиры неожиданно отрезвили. Уехал! Он никогда не остается надолго на одном месте и, вероятно, уже летит в сторону другого континента. В бессилии Пашка опустил голову на руль. С чего я решил, что меня здесь ждут? Не нужен никому… Куда теперь?.. Что-то заставило поднять взгляд. Выдох. В квартире, не обращая внимания на нереагирующего - будто заторможенного, принца, Пашка, приблизившись, обнимает, забыв о мыслях, легче ему или нет. В этот миг единственное желание — раствориться… Защити меня… Эрик, отстранившись, проводит ладонью по рыжим вихрам и, странно глядя на него, вновь притягивает. Больше недели. Секс до изнеможения. Оба дорвались. Один до заветного. Другой до запретного. Жадно. Не отрываясь друг от друга. Леча, спасая, обманывая себя… Негаданно попали в заповедное место времени, где нет прошлого и будущего. Сейчас и здесь. И размышлять — что потом, нет необходимости. От усталости вырубает на короткие промежутки, больше похожие на отключку сознания, без видений. Хорошо. Сны не нужны — могут потревожить возникший своеобразный гомеостаз. Практически не разговаривают. Вместо слов — стоны, крики и рычание. А если физический дискомфорт не позволяет, просто дрочат, не отводя взглядов, каждый находя в глубине радужки другого якорь, цепляясь за него. Нырнув с головой в новое, Пашка принимает всецело, что требует от него принц. Многое даже не представлялось в мечтах. Не сопротивляется. Не раздумывает. Не рефлексирует. Внутри случился настоящий прорыв, схожий со шквалом, принесшим освобождение. Он доверяет. Без остатка. Не сомневаясь. И когда член Эрика, растягивая стенки ануса, проникает внутрь, заставляя Пабло кричать, и следом неспешно толкается дальше, пока полностью не оказывается в нем, для рыжего это скорее естественная взаимность отношений. Так и должно быть. А сопровождающая процесс небольшая боль ему даже нравится. Лучше во сто крат другой — спящей на границе сознания. Но время странная штука. Оно дарит как забвение, так и быстрое возвращение в реальность тех, кто забыл о нем. Их уединение нарушил Тренд, заявившись через восемь дней с бутылкой бренди и суровой физиономией. Непривычно хмуро продолжительно рассматривал одного и другого, успевших впопыхах всего-то натянуть джинсы, и, задержав взгляд на торсах, светящихся синяками и царапинами, глубокомысленно изрек: — Вы, сперматозоиды, удивительные создания. У меня из-за вашего резко случившегося симбиоза непроходящий ахуй с Нового года. — Ты явился, чтобы сообщить это? — хмыкнул Эрик, забирая бутылку у Марка, изображающего скульптуру посреди гостиной и внимательно рассматривающего смущенного Пашку, сидящего немного кривовато. — Да! Дал вам время натрахаться и пришел. Не часто такие заебические, не скажу, что радостные, сюрпризы происходят. — Марк, тебе занятся нечем? Улма не заждалась? — Она спит. Сломалась на пятые сутки празднования. — Сходи куда-нибудь, соверши подвиг. — Не могу. Перевариваю случившийся карамболь. Эх, был у меня один друг — ходок по мальчикам, а нынче их уж двое. Пабло, я подозревал, что с тобой не так просто. Но наивно полагал, что дело исключительно в отдельно взятом челе… А если ученые врут и гейство заразно?.. Блять, я же с вами с малолетства нянчусь. Интересно, есть противоядие? — Промолчать не судьба? — Терпите, деточки! Кому легко? — заржал Тренд и чокнулся с ними по очереди. — Ну, за вакцину! Марк задержался на полчаса, но после его ухода Эрик и Пабло не торопились возвращаться в кровать и возобновлять прерванное им преприятнейшее занятие. Реальный мир, гудевший, шумевший где-то там — за окнами, ворвался на их обособленную зону. И сразу обозначилось первоочередное — срочно поговорить, расставить по местам, что ждало своего часа. — Мне домой надо… — разлепил насилу губы Пашка, понимая, что говорит не то. — Да. — На лице не дрогнул ни один мускул, несмотря на мгновенно разорванное в ошметки нутро. — Вещи собрать. Не могу же я в таком виде в Бурсу заявиться… Чет я быстрый очень. Да?.. Не знаю, как спросить. Мне возвращаться? — И, дождавшись кивка, торопливо: — Я на пару часов. — Тебя отвезти? — Слова Пабло оказались живой водой, моментально залечив раны. Надежда растет в геометрической прогрессии. Желание закричать от радости, но горло сдавило. Стоп! Сто двадцать минут большой срок. — Не, на своей, оставлю ее, а обратно на такси. — Буду ждать, — вырывается против воли — невозможно сдержаться. После возвращения Пашки с вещами все кардинально поменялось. Спортивная сумка, набитая шмотками, стоящая между ними на стеклянном столике, нарушила установившееся обманчивое равновесие, сыграв роль гири. Создалось впечатление, что как раз сейчас они начинают писать свою историю — одну на двоих, а предыдущих дней, наполненных узнаванием друг друга, страстью и бесшабашностью, не было. Оба молчали, обдумывая слова, точно сказанное сейчас станет непреложным правилом, не рискуя его устанавливать с ходу. По факту выяснилось: ни один, ни второй не готовы. Зыбко. Ненадежно. Для начала было важно разобраться в случившихся изменениях каждому для самого себя. Так и остались балансировать на тонкой жердочке. Не выяснив, не поговорив. Просто вместе разложили вещи и занялись без промедления сексом. На какой-то период он стал для них универсальным способом решения недосказанностей. И появилась беззаботность, словно вернулись назад и им опять по четырнадцать. Но, с другой стороны, они намеренно не касались острых тем, обходили. Боясь ранить друг друга и по-детски надеясь, что гнетущее, нерешенное, рассосется самостоятельно. Новый семестр вновь перевернул едва установленный эквилибр. Ежедневное столкновение на лекциях со Сла стало испытанием. Боль от рассеченной пополам плоти вернулась и разгулялась с удвоенной силой, компенсируя период, пока заглушалась «обезболивающими»… Мне кажется. Нет ничего! Зависимость… От которой тем не менее потряхивало безостановочно, напоминая ломку. Они не общались, будто знать не знали друг друга двадцать лет. Но Пашка на занятиях постоянно маньячно ловил даже малейший жест друга. Не иначе наверстывал дни без него. Материл себя. Психовал. Но упорно продолжал. Надеясь, что рано или поздно его повернутость все-таки пройдет. И возвращаясь в их с Эриком область для двоих, нырял в карамельную теплоту глаз, наслаждался твердостью рук и забывался… Принц стал настоящим спасением. Потребностью. Необходимость в нем росла день ото дня. Чем дальше Пашка отдалялся от Сла, тем сильнее прикипал к принцу. Но ведь не бывает, чтобы разочарование от безуспешных попыток справиться с болью исчезало без следа. Так и сейчас, от бесконечного «сталкерства» за Сла внутри понемногу скапливалось глухое раздражение: на себя, Романовского, на ситуацию в целом, собираясь темным вьюном. И в последних числах января произошел срыв. Первая ссора между ним и Эриком. В тот день Киря с бухты-барахты набросился на Славку перед лекцией по навигации. И в момент, когда Пашка и Шторм пытались оторвать Вадьку, намертво вцепившегося в опешившего Романовского, взгляд удивленных золотистых глаз того, встретившись с его, сломал защиту, пусть и хлипкую, но безостановочно возводимую вокруг болезненно спазмирующего сердца. Замерев, они смотрели глаза в глаза, не замечая шумевших около них семнадцатых и грохочущий на всю аудиторию голос старшины, втолковывающего невпопад озверевшему камраду о вреде неконтролируемых телодвижений и пользе речевого аппарата. Пабло забыл про случившееся… Хм… постарался во всяком случае. Не вспоминать. Включая топь янтарных глаз. А за ужином взвился ракетой. — Какая, блять, разница, подмена у нас по расписанию или нет?! — резко в удивленное лицо Эрика. С чего-то вдруг уверенный, что принц намекает на их встречи со Сла вне учебы и вахт. — Рот закрой, — побелев от злости, раздельно произнес тот. — Закрою! Вместе с дверью! — На хуй! К ебеням! Что я здесь забыл?! Перепрыгивая через ступеньки, злой, как банда чертей, он несся вниз по лестнице, не анализируя свое замыкание. Холодный воздух махом привел в сознание и, по инерции прорысачив до середины придомовой территории, Пашка в конце концов остановился. Эмоции еще бурлили, но сквозь них случившееся проступило перед глазами ярким билбордом с говорящими буквами: «Заеб!». Кабзда, я придурок! Январский мороз, подтверждая сказанное, заполз под растянутую футболку, болюче щипая… Притомившись рассматривать мысленную надпись перед очами, Пашка под тяжестью вселенской вины уставился на свои кроссы. Я успел обуться?.. Хорошо, что рефлекс при расколбасе сработал, а то стоял бы сейчас босой посреди двора… Угу, явление ебаната людям… И, развернувшись, поплелся обратно. Что Эрику говорить-то?.. Тот по-прежнему сидел за столом в той же позе — зажав кружку в приподнятых ладонях. Потоптавшись, Пабло приблизился, стараясь всем видом показать наиглубочайшую степень раскаяния. Оправдывать вслух свою неадекватность было за гранью. — Прежде, чем соберешься повторить на бис трюк с исчезновением, подумай, — холодно сообщил Эрик и, поднявшись, ушел в спальню. Где уткнулся в лэптоп и, нацепив наушники, отгородился от внешнего мира. Чуть позже Пашка пристроился рядом и, упершись лбом ему в плечо, замер, но врожденная неугомонность взяла свое, и вскоре он начал осторожно поглаживать Эрика, продвигаясь все ниже и ниже, пока не добрался до пояса домашних брюк. Стремительно дернув шнурок, ладонь нырнула, торопливо обхватывая уже стоящий член. — Пабло… — выдыхает принц, сдернув наушники и убрав с колен ноутбук. — Ммм?.. — продолжая надрачивать, тот вскидывает уже затянутые дымкой зеленые зеньки. — Бобо… — притянув, с улыбкой шепчет Эрик в губы своему рыжему счастью. Пашка искренне не собирался больше психовать. Честно! Но через неделю с хвостиком Сла так громко ржал в курилке на пару с Глебом над чем-то, что им балаболил Шторм. Отчего нестерпимо захотелось по-гошановски метнуть в Романовского какой-нибудь тяжелый предмет. Безусловно, он сдержался. А вечером опять скакал по лестнице в трениках и кроссах, единственное, уже без футболки. И вернувшись, вновь пытался любыми способами загладить вину. Но Эрик не пожелал слушать извинений, да и предупреждать больше не стал, молча трахнул и, отвернувшись, уснул. Пабло же полночи гонял в голове странные мысли, появившиеся, когда топал обратно в квартиру после своего прервавшегося в прыжке рандеву. Он отчаянно трусил, что принц скажет ему собирать вещи. Непостижимым образом такое развитие событий испугало, а потом и то, что испугало в принципе. Третий раз зависнув дольше обычного на Славке, он уже знал — вечером его опять раскурочит. Прослеживалась явная взаимосвязь между его неадекватностью и замершей планетой при разглядывании друга. Поэтому по дороге домой он позвонил тому, кто поможет им с Эриком пережить вечер. Кокс стал анестезией для разобранных на части эмоций. Прилетевшая эйфория раздвинула горизонты, отправив на Сапсане в направлении станции «Мне, млять, море по колено!». Мозги заработали почище компьютера. Мчась домой, он захлебывался от восторга — о стольком хотелось рассказать, причем разом. И о том, как ему суперски с принцем, и здоровски, что они вместе, и тот классный — до мурашек кайфовый. Мировой мужик! А любовник вообще заебись! От чувств рыжий прям с порога начал декламировать стихи, посвятив их Эрику. — Откуда? — спустя несколько минут внимательного разглядывания Пабло, вкрадчиво поинтересовался тот. — Что? — прервал на миг вечер поэзии Пашка и захихикал над чрезвычайно серьезным любовником. Чего он? Клево же. Мир бы обнял. Только руки коротки. От этой мысли стало особенно ржачно. И, просмеявшись, он крепко задумался над философским значением данного выражения. — Ростик? — С нажимом. — Да я для настроения! А ты сейчас хорошего человека ругать будешь. — Хороший человек ты или он? — Оба! Ростик, кстати, от себя оторвал! Так и сказал — другу ничего не жалко. — Вы стали друзьями? — полюбопытствовал Эрик, введя Пашку в очередные философские думы, а пальцы уже мелькали по сенсору, отстукивая сообщение недобитому дилеру. «Каброн!»

Рост «От каброна слышу! Что за наезды?»

«Мьерда!»

Рост «Нот андэстэнд!»

«Отымею битой»

Рост «Оу, какие горячие фантазии!»

Рост «А вообще… Согласен! Ты и я! Без биты!»

Тренд «Ты там пьяный?»

«Я тут злой»

Тренд «Не знал, что Ростик в твоём вкусе»

«Засади ему!»

Тренд «Всм? Трахнуть????»

«С ноги въеби».

Тренд «Что за выражопывания?»

«Он Пабло кокс подогнал».

Тренд «Исполнено, амиго! Ростик уже упал».

Рост «Ради тебя готов постоянно по полу валяться»

Тренд «Чем занимается наш друг Пабло?»

«Читает»

Рост «Когда увидимся?»

Тренд «Сказки?»

«С его слов, Есенина»

Рост «Эрииик, когда?»

Тренд «Нравится?»

«Нет»

Тренд «А я предупреждал!»

Тренд «Алкоголь рыжему не давай»

«Знаю»

Рост «Когда?»

— Может, выпьем? — прервав бормотание, предложил раскрасневшийся от мировоззренческих вопросов, задаваемых своему самосознанию, и в параллель от воспоминаний виршей, читанных еще в школе, Пашка. — Пойдем, — Эрик потянул его в сторону спальни. По окончании полуторачасового секс-марафона, уткнувшись в рыжий затылок сопящего любимого и вдыхая его запах, почему-то ассоциирующийся с раскаленным морским песком, Эрик размышлял о странности желаний… Ты долго чего-то желал и наконец получил. Поэтому стоит ли задаваться вопросом — этого хотел? Или подобные вопросы означают начало конца. И мечтать не смел, что когда-нибудь они с Пашкой будут вместе, а оно взяло и сбылось. Единственное, абсолютное счастье, должное по всем признакам накрыть и не проходить лет сто, не ощущается. Не иначе кто-то наверху, понаблюдав за годами мучений от невозможности быть с тем, кого любишь, сжалился. Но своеобразно… Хочешь Пабло? Да пожалуйста! Только, чур, не отказываться. Что выросло, то выросло… И попытки отогнать мучительную правду, оплетающую мысли ядовитым плющом, не удавались. Надо признаться честно — в их отношениях присутствует… Славка. Невидимо. Но значимо. Не выходит у Пашки избавиться от наваждения. И ноги срывов и сегодняшнего выступления растут аккурат оттуда. От понимания причинно-следственных связей легче не становилось. И принц, крепко прижав рыжика к себе, вновь и вновь повторял мантру — мы справимся… Справимся…

***

Смерть Глеба стала шоком. В тот страшный вечер все время, пока Шторм с Гором и Лютым, а затем реаниматологи пытались запустить сердце Роша, Пашка, впав в ступор, просидел рядом. Не верилось. Не принималось. Реальность не вернулась и после того, как скорая увезла Глеба, а жутко воющего, словно сошедшего с ума, Димку, вкатив успокоительное, отнесли в ротную, оставив под присмотром Большого и Гора. Бессильно рухнув на ступеньки, обхватив голову, рыжий неизвестно сколько просидел, очнувшись оттого, что его кто-то трясет за плечо. Взгляд столкнулся с тревожным, золотистым. — Выпей, — тихо произнесенное родным голосом с небольшой хрипотцой. Первые слова, обращенные к нему за много месяцев. Пабло, глотнув из переданной ему Славкой фляжки, задохнулся. Пятидесятиградусная настойка баталера, знаменитая на всю Бурсу, сносила с ног. — Как ты? — Норм. А ты? — Неопределенное мотание в ответ. Устроившись в курилке, они долго молчали, переплетя, будто притянутые магнитом, пальцы и, казалось, слышали сердцебиение друг друга. Благодаря Лане — золотой ниточке, связывающей их, не смирившейся с ссорой и предпринявшей десятки попыток примирить, каждый знал многое о житье-бытье другого за прошедшие месяцы. Но сейчас, увидев смерть, оба узнали — насколько все хрупко. Равнодушная к страданиям безносая бродит тенью среди людей, стоит за спинами, заглядывает в лицо и в любой момент, известный лишь ей, может забрать самого близкого. Случившееся в первый день года теперь выглядело совершенно иначе. Взаимные обиды и недопонимания растворились в черноте ночи. И обоим без слов было ясно — пусть у каждого своя жизнь, но они по-прежнему вместе и ничто не сможет их разделить. До дома Пашка добрался спустя двое суток полностью в разбитом состоянии — сначала вахта, а следом показания по третьему кругу. — Глеб погиб… — просипел на все вопросы Эрика. — Кто? — отгоняя дурные мысли, вспомнив почему-то встречу в кинотеатре месяца четыре назад. Шторм был вместе с красивым парнем и смотрел на того с каким-то диким обожанием, не оставляя сомнений об их отношениях… Как же звали парня? Нет!.. — Как Дима? — Хуево, — удивленно посмотрел на него Пашка, не въезжая, почему Эрик первым делом спросил про старшину. Потом узнаю. — Я спать. На что тот кивнул, набирая номер Шторма, но абонент был вне зоны. Попытки дозвониться в последующие недели оказались безуспешны. К разговору о событиях мартовского вечера они не вернулись, Пашка намеренно обходил в разговорах эту тему. Изредка сообщая о состоянии старшины. И все. Подробности о произошедшем Эрик узнал от Ланы. И, дозвонившись до Димы спустя полтора месяца, смог лишь, заикаясь, произнести соболезнования, но собеседник, выслушав, отключился, не сказав ни слова. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. Точнее, практически в прежнюю. Много секса. Нежности. Смеха. Но помимо их появилось еще одно — еле уловимая натянутость. И Пабло, И Эрик, знали её имя, хотя не произносили его в слух. И оба не понимали, как быть. А позже к Пашке вновь пришел его сон…