Шторм. Спасите наши души

Захваченный в плен непривычным для него снегопадом, Свиноуйсьце, радостно принарядившись, напоминал сказочный городок на картинке. В ожидании прихода судна Димка гулял по украшенным улицам, вдыхал разлитое в воздухе таинственное предчувствие рождественских чудес и ловил ртом плавно кружащиеся снежинки, загадывая желания. О них с Гошкой… Навстречу с которым отправился однажды — восемь с половиной лет назад, осознав это спустя почти семь. Загадка. Вот пусть ею и остается. Хотя в одном нет сомнений — сколько бы он не плутал, однажды все равно отыскал бы дорогу к своему Морю. Ведь его зов в нем. С рождения… Заоравший телефон прервал мысли, и Шторм, ткнув на кнопку вызова, выдохнул: «Заждался». Полтора месяца назад Гор ошарашил: «Возвращаюсь на «Диксон». «А как… пффф… чего? — Красноречие, как и мозги не успело восстановиться от недавнего распада. — Я же только списался». «Отлично сказано! Ты меня с Пенелопой не перепутал?!» — рявкнул Гор и, подскочив с пола, где они в очередной раз нашли прибежище после взрыва, свирепо уставился на валяющегося Шторма и дал ему щелбан. «Да как я мог, мой Карапет Одиссеевич!» — потирая лоб, присел Дима, и разум вернулся в мгновение ока. «Долго мы будем разбираться? — Гошка бухнулся рядом, ткнулся носом в седой висок и откровенно признался, не добавляя, как глушит нервы предстоящая разлука: — Завелся что-то…». «Как же, Гош? А комиссию прошел? — просипел Шторм и, увидев кивок, расстроенный притянул к себе, найдя в сумбуре мыслей лишь шутку: — Я буду ждать тебя, мой Одиссей». Под сверкающими в прожекторах порта хлопьями снега, они шагнули друг к другу. Встретившиеся на пересечении меридиан и параллелей. Море и Маяк… И затем неслись к отелю вдоль переливающихся калейдоскопом украшенных витрин и смеялись… А спустя пять часов хмурые из-за скорого расставания брели по праздничным улицам к порту, сжимая ладони… Внезапно Гор остановился и осмотрел домики вокруг, покрытые снегом, искрящимся в свете фонарей бриллиантовой пылью… Они напоминали городок с открытки, купленной давным-давно… Повернулся к немного удивленному Димке и, улыбнувшись, крепче стиснул его руку… Наш со Штормом дом лучшее, что может быть. В нем свет Маяка…

***

— Я возглавлю чемоданный бунт! — расстреливая взглядом пустую ленту конвейера, предупреждаю со всей серьезностью. Задержка багажа - очередное испытание нервов. В нескольких десятках метров бьется мое сердце, а я вместо того, чтобы нестись навстречу, жду грузчиков. — Прошло двадцать минут, — сообщает в трубку Море. Я определенно его съем, когда увижу. Глазами! Слопаю позже! Пять месяцев семь дней пять часов и тридцать семь… уже восемь минут мы бродили в разных океанах, встречаясь лишь во снах на нашем берегу. В остальном разговоры, сообщения и «фотографии дня»… Кадры кают, судов, портов, морей — другая наша жизнь… «У нас минус три. Штормуем», «Сегодня солнце выпрыгнуло оранжевым шаром», «Касатка кувыркалась на закате. Отправил видео». Указывая на горизонт, Гошка, захлебываясь, комментирует и хохочет, лишая меня способности даже к примитивным умозаключениям. Сколько можно смотреть видео? Не считал. Запускаю по кругу. А слышать его смех? Он много смеется. Заливисто, как пацаненок. Звонко. Порой протяжно. Улыбаюсь вместе с ним. Его смех навечно во мне эхом… Когда-нибудь расскажу, как, подставляя лицо соленому ветру, ловлю его дыханье за тысячи миль, а на границе Зазеркалья в хрупком дрожащем тумане, протягивая руку в пустоте настоящего, прикасаюсь к нему. — Терпение не мой конек, — напоминаю, не спуская глаз с застывшей багажной карусели. Он забыл, какой я торопыга?! — Помню, — улыбка в его голосе спасает от страхов, живущих в дальней пещере подсознания, которые изредка прокрадываются в мысли — что однажды Гор устанет от полулегальных отношений со мной и захочет принятую обществом «нормальную» семью. Возможно, мои тревоги оттого, что Гошка по-прежнему принимает участие в жизни Леси. Да, если он решит уйти… сдохну, перестану существовать, но… отпущу. И поползу верным псом следом. — Люблю… — отхожу от толпы, шепча одну составляющую нашего ДНК, пусть и не часто произносимую мной вслух. Гошка стесняется. Каждый раз, услышав, притягивает и молча касается моих губ своими. Его ответ. — Люблю… — выдох в трубку выбивает из легких кислород, а зал с пассажирами уносится куда-то в сторону галактики Андромеды, или нас с Гором швыряет туда. По-рыбьи хватаю воздух, от полоснувшего яркого света щиплет глаза… Граждане, я бессовестно себе врал, утверждая — мне не нужны слова. Нужны! Ждал его признания. Верил, что услышу. В голове кувыркаются переливающиеся светом пять букв. Туго соображаю от накрывшей эйфории, выхватываю происходящее кадрами. Получив багаж, выскакиваю в зал встречающих. Гошка в стороне от остальных. Время прекратило существование… Перемешав взгляды, касаемся друг друга. Воздух дрожит прозрачностью хрустальной капели… Перезвон в динамиках прерывает наши ласки. Забавно сморщив нос, Гор разворачивается и идет к выходу. Послушно следую за ним, мысленно глажу прямую спину, ворошу волосы до плеч. Море, почувствовав, слегка оборачивается и опаляет циановым всполохом из-под густой челки. Едва сдерживаюсь, чтобы не прижать, проверить — не сон ли… и заодно все ли у моего Чудовища на месте. До стоянки такси молчим, не смотрим друг на друга, сорвемся же. И в машине тоже. Лишь переплетаем пальцы и на протяжении дороги ловим мечущиеся между нами импульсы… Терпеливо считаем секунды, когда останемся вдвоем. — Привет… — не успев полностью захлопнуть дверь квартиры, выдыхаем в унисон слово, в котором все про нас и про бесконечные месяцы ожидания встречи… Впечатываемся губами, телами, раскидываем лоскуты от одежды в стороны. Охватившая обоих трясучка грозит потерей сознания. Жар в венах достиг сверхвысоких термических коэффициентов не совместимых с жизненными показателями. Проваливаемся друг в друга, разбиваемся на атомы, кипим в лаве из соли наших слез, пота, горечи и счастья, разгоняемся, меняя структуру, выплескивая энергию. Разлетаемся на частицы и притянутые гравитацией, вращаясь на сумасшедшей скорости, соединяемся в каплю Моря. Очухиваюсь на полу. На мне Гор. На голове его джинсы. На ногах… хм… по-прежнему кроссы… Славно поздоровались. Момент, как рухнули, отсутствует в памяти напрочь. Раз за разом выживаем в безумии, возрождаемся и вновь ждем его… Подтягиваю Гошку, поудобней устраивая на себе, медленно провожу рукой по волосам, по спине. Внутри перекатывается горячими бурунами энергия. Процесс закольцован. Оторвёмся друг от друга завтра. Из нирваны вырывает прохладное прикосновение к щеке, поворачиваю голову и улыбаюсь Зоргу, и немедленно мягко получаю лапой по носу. На мгновенье отрываю руку от Гошки, глажу щурящегося котеныча… Привет, дружище! Не забыл я о тебе! Дай нам немного времени!.. Точно прочитав мои мысли, тот снова тыкается в меня мордой и, подняв хвост, ретируется. Крепче прижимаю Гора, вдыхаю запах морского ветра и… смородины, и аккуратно поднимаюсь, держа свою жизнь на руках. — Сам могу ходить. — Да кто бы сомневался в акциях протеста. Никогда не оставит без комментария мои попытки проявить заботу. Но плохо выходит скрывать, что нравится. Поэтому не отступлю — «во всем нужна сноровка, закалка, тренировка». — Скажи, — покрываю его лицо со струящимися по нему ручейками воды быстрыми поцелуями. Знаю, по-детски, но важно видеть, как шевелятся его губы, произнося признание. Он молчит. Продолжаю с нажимом: — Скажи! — Люблю… — улыбаясь, впивается в губы. Взрываюсь. Целую влажные волосы, хриплю в ответ: «Люблю» и хочется говорить еще и еще: и как без него дышу вполсилы, считаю мгновенья до звонков, сообщений, до наших встреч и что мечтаю прожить вот так всю жизнь — держа его в руках, но вместо этого мычу что-то маловразумительное… Онемел и отупел от счастья. Вода стекает по телам. Кипит. Вырубив кран и укутав в полотенце Гора, несусь в комнату и падаю на кровать, удерживая его сверху. Растворяюсь в сине-зеленой волне, перекувыркнувшись, подминаю под себя. Склоняюсь, слизываю капли с теплой кожи. Медленно целую шрамы… спускаюсь ниже, прижимаюсь щекой к груди, слушаю стук сердца. И вновь сползаю, обвожу языком головку. Подложив ладони ему под ягодицы, слегка приподнимаю, ласкаю, как он любит и… резко поднимаю голову. Неверяще уставившись на Гошку, продолжаю трогать силикон… анальной пробки?.. — Не говори ничего. А делай, — сорвано сообщает Гор, разбив вдребезги остатки моего самообладания. В полном ошеломлении разворачиваю его и провожу по стопперу… Вылизываю каждый миллиметр ягодиц, не слушая срывающиеся стоны. Убираю Гошкины руки, пытающиеся меня задержать, и останавливаюсь, когда его тело прошивает судорога. Вытягиваюсь рядом, невесомо касаюсь перекрученной кожи на щеке… Мой смелый мальчишка. Приоткрыв глаза, Гор тянет меня на себя и мягко ухватывает губы. Отвечая ему, вновь перекатываю его на спину, сажусь сверху, поглаживая бёдра. — Подожди, — слегка хмурится Море. — Нет. — Храброе мое Чудовище… а я у тебя трус… Знаю, почему он идет на это… Ради меня. — Лазарев, не вздумай сейчас начать рефлексировать! Оставь на потом, — прикусывает мое ухо Гошка, догадываясь, что меня останавливает. — Пораню тебя. — Пусть и слабый довод. — Вот же упертый! — рявкает Гор и ласково гладит по волосам, затем скользит по скуле, подбородку, а следом его шепот сносит все мои благие намерения: «Доверяю тебе…». Склоняюсь. Медленно рисую языком узоры на шее Гора, груди, вокруг пупка. Впитываю наш общий вкус, соль. Осторожно поглаживаю… Останавливаюсь, замешкавшись: хочу вглядываться в свой родной циан и одновременно облегчить для Гора проникновение. А тот, будто услышав, притягивает за шею, молча отвечая на вопрос… Замираю… Мысленно ухватившись за последний крохотный островок действительности, сдерживаюсь, желая продлить для нас этот миг до бесконечности. Запомнить… Ты снился мне, Гош, таким… С туманом, наползающим на радужку… Двигаюсь вперед. Втягиваю в себя стон Гора и его выдох — оставляю их навечно внутри. В неудобной позе толкаемся навстречу друг другу, не отводя глаз. Жадно целуемся. За мгновенье до взрыва растворяюсь в горящем цианом взгляде. Шепчу перед тем, как сольемся с ярким светом и наполнимся музыкой капели и ветра… Мое Море. Тук… Тук… Первое, что слышу, вернувшись, — симфонию жизни… Тук… Тук… Ухо, прижато к груди Гора… Дергаюсь, торопясь скатиться с раздавленного мной, но он, схватив за плечи, не позволяет. С опаской поднимаю взгляд и ловлю его слабую улыбку. — Капитан должен спать с капитаном, — вдруг, как-то назидательно, выдает Гор. Секунду смотрим друг на друга. И громко хохочем. Облегченно. Не над глупой шуткой, а от рухнувшего последнего обломка крепости… Мое Море, ты создал нас…

***

Первые лучи солнца осторожно прокатились по комнате, пощекотали двоих, дотронулись до их лиц теплым невесомым поцелуем. Приоткрыв глаз, Дима несколько минут рассматривал сопящее Чудо, а потом прижал к себе. Сморщив нос, Гор что-то пробурчал, повозился, устраиваясь удобней на Димкином плече, а тот обнял крепче и закинув ногу, поместил в кокон из себя… Разные там одеяла — от лукавого!.. Из-за Гошки высунулась заспанная нахмуренная морда Зорга и, сверкнув зеньками: «Угомонись», вновь исчезла… А счастливый Шторм прижался лицом к еще влажным после душа волосам Гора, вдыхая их аромат, и отключился. Кайфово проснуться весенним солнечным утром… или днем, прижимая к себе любимого… Хм… Конечно, если это любимый, а не наглый, мохнатый самозванец. — Колись, куда дел Гора! — приоткрыв глаз, сурово поинтересовался Дима у котеныча в своих объятьях. Тот сладко потянулся, зевнул и подергал ухом. Различив звуки льющейся воды, Шторм хмыкнул: — Умный ты у нас, Зоргуша, и с одним хозяином тебе однозначно свезло, но другой явно подкачал, зато я вычислил тебя. Точно сообразив, о чем речь, Зорг блеснул желтым пламенем глаз, и радостный от происходящего в своей жизни Димка, почесав ему ирокез, принялся с ходу сочинять: — Давным-давно жил-был в Египте солнечный Кот. Героический, скажу тебе, Зоргич, котяра. Реальных пацанов защищал, а с разными отморозками типа Саурона, соответственно, сшибался. Отвешивал, не скупясь. Правда, нечисти тьма-тьмущая водилось в тех местах. Только он зачистку земель Нижнего Нила проведет, а эти бандерлоги уже к Верхнему прут, как на демонстрацию. Наваляет им там. Глядь! Уже из пустыни несутся. В общем, крутился, как за растрату. Многих супостатов положил. И не брала его ни пуля, ни «Китикет» просроченный. Даже кошек-искусительниц подсылали. Без толку. Ночь покувыркается и «я позвоню, дорогая», а сам базуку на плечо и вперед — свет от тьмы защищать. Когда всех плохишей перевел, исчез. В газетах того времени писали, к солнцу ушел. Но то враки. Сколько жизней у котов? Именно! Он дальше отправился по миру… Ты ведь тогда в парке специально нас поджидал, солнечный Кот. Спасти Гора. Нас обоих… Приподнявшись, Зорг ткнулся в щеку, затем в губы Шторма и осторожно потрогал нос. — Клянусь, никому… — Я тоже, — раздался позади родной, со смешинками голос, и Гошка присел рядом. Погладил довольного Зорга и ухмыльнулся. — «Отморозки типа Саурона»? — Да что-то меня опять понесло, — расплывшись в тридцать два, согласился Дима и, притянув Гора, стал сразу серьезным. — Ты… в порядке? — Шторм, — лишь покачал головой Гошка на один и тот же вопрос с ночи… Две недели пролетели в полном затворничестве, нарушаемом короткими перерывами на походы в магазин и пробежками на рассвете к маяку. Пусть тот и виден из окон съемной квартиры. Традиция!.. Между сексом, прижимаясь губами, подолгу разговаривали, вновь падали в небо, порой рубились в World of Warcraft в противоборствующих фракциях. Продолжали наверстывать мгновенья разлуки. — Лучше ты ему скажи, — отодвинув ноутбук, трагичным голосом выдал Димка. — Лазарев, кончай устраивать балаган! — оторвал взгляд от экрана Гор. — Зоргич, друг… — заунывно начал Дима и смолк… Зорг же путешественник. Пол-Арктики с моим Чудом обошел. Героический кот… И покосился на Гора. — У него стресс будет! Славка и рыжий Берга к собачьему психологу водили, когда перевезли в Исландию и тот месяц на карантине просидел. — Такими темпами на утренний рейс мы не успеем, — предупредил Гошка, поглаживая котеныча у себя на коленях. Дима, сдвинув брови, пронзительно зыркнул на врага Орды и отобрал Зорга. — У нас два месяца сплошных перелетов. А у Эдиты Карповны тебе понравится. Она мировая тетя! Будешь как перец в кимчи купаться… — глядя в желтые радужки, отрапортовал он, перевел дух и следом хлопнул себя по лбу. — Главное же забыл! Зоргич, у Эдиты такая киса проживает… Насколько я ровно к кисам, скажу тебе, там всем кисам киса! Чтоб я так жил! — Не можешь без цирка, — вздохнув, усмехнулся Гошка… Со Штормом не соскучишься. То в шахматы играет на раздевание, то с котом философские беседы ведет, то дурит без остановки… или прижмется, ткнется носом в висок и дышит, а Гошка молча вжимает его в себя и в тот момент до остроты сводит горло от ощущения тихого счастья. — Все сказал? — Да! — бросил возмущённый взгляд на представителя Альянса Димка и, бухнувшись на подушку, приложил к груди ладонь: — И не успокаивай меня. Знаешь же, какой я легковозбудимый. — Пошли собираться, быстровозбудимый. Эдита Карповна ждет.

***

Забравшись с ногами в кресло перед широким окном и откатив створку, Гошка затягивается и медленно выпускает тонкие струйки дыма в звездное небо, прислушивается к ночным звукам мира и тихому сопению Шторма. Внутри поет капель. Для остальных они друзья по мореходке, которые путешествуют вместе. Кажется, вчера вышли на конечной остановке электрички, и он кивнул на очередное, наверное, в сотый раз повторенное Димкой за дорогу: «У меня мировые старики», а уже больше полумесяца промелькнуло. До последнего сомневался — ехать ли. Хотел познакомиться с родителями своего Шторма, увидеть город, где тот вырос. Но перед поездкой Димка снес откровением — брат и сестра в курсе его ориентации и подробности не скрыл… Гошка едва не пошел на попятную, не хватало, чтобы из-за него родственники Шторму «пальцем в глаз залезли». Начал было объяснять, да осёкся под хмурым, серебряным взглядом, и вместо отказа — кивнул… Вместе… А спустя мгновенье дал Димке в лоб за выпускной. Невольно вспоминается борзый старшина, выбешивающий до белых мух, и как в упор не замечали друг друга, пока однажды не сошли с ума. Гошка без малого четверть века прожил и не догадывался, что обретет свой дом рядом с тем, кого знал долгие годы и, ко всему, с мужиком. Сообщи подобное кто-нибудь девять лет назад, — прибил бы, пять — ограничился серьёзным предупреждением, три года — покрутил у виска. А случилось, разорвал табу в клочья… Безумец. Взгляд скользит по соседским домикам, проглядывающим светлыми пятнами в темноте… В городе они с Димой пробыли пару дней и отправились на природу. — Мам, мы на дачу. Поживем в сарайчике. — С Владивостока его терроризировал с грустной физиономией: «С орком же и сарай — крепость?». «Палатка», — улыбался Гор. Ну ржачный, честно слово. Все можно благоустроить! — Езжайте, Димушка. Там хорошо сейчас. Мы с отцом тоже на неделе собираемся, — поставив на стол тарелку с блинами, довольно засияла Анастасия. — Это сарай? — на следующее утро, рассматривая двухэтажное сооружение с односкатной крышей, застекленной мансардой и ведущей на нее лестницей, только и хмыкнул Гор… Чуял подвох. Потому как не может Шторм без сюрпризов… или розыгрышей. — Кто скажет обратное, пусть кинет в меня боа! — с деловым видом тот дернул одну из дверей на первом этаже и продемонстрировал узкое помещение, заставленное садовым инвентарем, а далее устроил экскурсию — столярная для отца, бойлерная, гараж, кладовая и потянул к лестнице. — Наш с тобой второй. Целиком. Мебели пока нет, но матрас найдется. Два!.. Ух ты, какие мама веселые шторки повесила. Докурив, ныряет под бок Шторма. Через пару часов подъем и снова выслушивать: «Куда в такую ра-ань? Ты нарушаешь мое право на отдых. Го-ош, на фига нам та рыбалка? Давай еще десять минут поспим… Или лучше не поспим». Просыпаюсь оттого, что Гошка переворачивается в объятьях. Вдыхаю запах волос. Прижимаюсь к узкой спине. Скоро вставать. Любит мой Горка рыбалку, а я смотреть на его сосредоточенное лицо со спиннингом. Полотно, достойное пера… Кстати, о живописи. Джуниор все-таки написал вторую картину, и она вместе с первой прибыла во Владивосток до востребования… Сквозь перемешанную с бледно-циановыми мазками дымку белой ночи размытые очертания двух фигур на дорожке парка. У меня горло свело от простоты и похожести. Горыныч сразу же в нее вцепился, уступил ему. С вихрями тоже про нас… На контракты с нами и разлетятся, заняв места на переборках наших кают, собственного-то дома пока нет. Обещал построить Морю дом и построю. На побережье. Только для начала выберем место. Несмотря на оккупацию «сарайчика», днем они помогали родителям, но ночи их. Лежали на одном узком матрасе, оставляя другой сиротливо скучать, рассматривали небо, похожее на натянутый на окно отрез блестящей черно-синей парчи, неслись наперегонки на озеро, где оглашая окрестности хохотом, дурачились, ныряли, хватая ртами чувство беззаботного детства. Спустя три недели мама на прощание обняла Гошу и незаметно от остальных сунула в ладонь небольшую баночку: «Должно помочь. На ночь шрамы смазывай. И приезжай к нам, Гошенька, в любое время, и когда Димушка в рейсе. Отдохнешь на домашнем». Когда узнала, что Гор схоронил родных, не удержалась — молча погладила его по голове, как маленького. А хмурый Мишка, провожая, все-таки пожал им руки. Увидев Гора, воспринял его в штыки и вытащил Димку на перекур: «К старикам зачем своего… привез?». «И приедем еще!» — зарычал он, а брат не стал продолжать, но за все время Гору и пары слов не сказал. «Ты извини его. Мишка от неожиданности, — пытался объяснить расстроенный Димка: — Хочешь, уедем», а Гошка качал головой: «Перестроим крыльцо на даче и поедем. Да и не в обиде я на твоего брата». Следующая остановка — Глеб… Помянув, Гор выходит за калитку, оставив Диму возле могилы. Никогда не расскажет ему про кусочек клеенки, найденный в вещах матери. Возможно, и сам не увидел бы на жетоне копию записи даты и времени своего рождения, не будь одна из римских единиц выбита чуть с наклоном. Нельзя вносить сумятицу в прошлое. Жетон навсегда память для Димки… Теплые пальцы переплетаются с его и, обернувшись, Гор ловит теплый серый взгляд и ободряюще сжимает ладонь Шторма… Под яркими летними лучами солнца двое идут по дорожке. Вдоль деревьев, листва которых колышется от запутавшегося в ней ветра… Тебя… Питер встретил знакомой погодой и родным ветром. И, сидя на той же террасе кафе, что и два года назад, Гоша предложил переехать. Конечно, Дима согласился… Ничего их не держит на одном месте. Но обмозговав, выдвинул свой вариант: «А может, в Калининград?». «Почему туда?» — удивился Гор. «А почему нет? — пожал плечами Шторм… В Питере же еще Леся проживает. Окончательно завалит моего карапета своими проблемами! — Еще вариант — Новороссийск или Сочи». «Дим, не выдумывай, — внимательно посмотрел на него Гор, незаметно перехватив его пальцы, легко сжал и прошептал одними губами: — Я с тобой». «Ладно, уговорил, переезжаем, — мгновенно соглашается Дима, погладив его запястье. — И я с тобой». Но по возвращении во Владивосток Шторм, едва сойдя с трапа и вдохнув влажный воздух, расплылся: «А может, здесь еще задержимся?»

***

Звук за спиной отвлекает от проводов оранжевого диска, кажущегося поплавком, болтающимся в волнах, от которого по небу бегут золотисто-красные всполохи. Поворачиваюсь к набирающему сообщение Гору. Почувствовав мой взгляд, он улыбается и косится из-под челки. — Поехали? — Море кивает. Без слов ясно — на наш берег. Не из сна, но этот напоминает его. И недалеко. Через час паркую машину на бровке. Ветер доносит шум прибоя, шепот леса и запах йода. Луна освещает темнеющую скалу, взбираемся на самый ее верх по затерянной среди деревьев тропинке и разглядываем крохотную бухточку. Свет скользит серебряной дорожкой по блестящим чернеющим волнам, добегающим до берега белеющими полосами. И ни души… Пока ехали, загадал, чтобы одни. Ведь и почти отвесные скалы не сдерживают любителей уединения. Спускаемся, держась за ветви. Не знай дорогу, переломали бы ноги. А добравшись до твердой земли, несемся по скрипучему песку к линии прибоя. Бросаем рюкзаки, срываем на ходу одежду, скачем то на одной, то на другой ноге, сдирая кроссовки, и влетаем в приветствующую нас тысячей брызг волну. Бегом преодолеваем несколько метров, задерживаем дыхание и ныряем. Плывем на глубину. Растворяемся между молекулами моря. Притянутые, скользим друг к другу под водой. Она гладит нас, соединяет. Обнявшись, кувыркаемся в миллионе пузырьков. И выныриваем. Прижимаемся прохладными губами, согреваясь, а кровь мчится со скоростью света по венам. Волны, ударяясь в нас, рассыпаются на капли, будто кипят. Слившись, забываем о времени и пространстве, парим в своем Море… Приходим в себя. С трудом разжав руки, ложимся на спины, всматриваясь в узоры на ночном небе. К берегу поначалу плывем размеренно, наслаждаясь держащей в своих объятьях стихией, но по обыкновению гребки становятся длиннее, резче и невольно опять устраиваем соревнования. Горыныч упрямый! Не оставляет попыток обойти меня. Впрочем, как и я его в шахматах… Перескакиваем кромку пузырящейся отбегающей воды и, смеясь, падаем на неостывший песок, который, прилипнув к соленой коже, покалывает. Переворачиваемся и подползаем ближе. Плечо к плечу… Волны добегают до наших ног, пощекотав пеной, отступают, и ветер легким дыханием прокатывается по нам, ворошит волосы и летит дальше, стукается о скалу, тихо досадливо воет и несется обратно. А на чернильном бархате небосвода мерцающие светила устроили парад. — Падает! — ору, нарушая умиротворение. Как в детстве, затихнув, загадываем. — Еще! — Скажешь свое желание, а я тебе, — довольные наблюдаем за необъятной Вселенной… Для порядка спросил, и так знаю. Мечты у нас на двоих… Указываю чуть севернее. — Вон те две звезды называются… — Мне-то не рассказывай, — в голосе слышится улыбка. Родная. Спасающая… Ночь присаживается рядом, невесомо обнимает двоих. С улыбкой слушает их шепот, смешавшийся с песнью соленого ветра и переливающихся капелью волн, накатывающих на берег. И каждая их нота, вздох, строфа — для влюбленных. Под августовским небом с сияющими звездами, открывающими проход в бесконечность. Первые лучи осторожно вытягиваются из-за линии горизонта, рисуют белой-оранжевой краской, размывая темный небосвод и раздумывая, какой еще цвет намешать, а мы, мысленно простившись с берегом и ночью, идем к скале. — У тебя даже полупопицы холодные, — шепчу у машины, обхватив его ладонями, согревая. У меня развился пунктик— не дать замерзнуть Гошке. И не только в постели. Постоянно покупаю шапки, шарфы и перчатки. У них же на Севере и летом дубак! — Мы сейчас запалимся! — А суровый мужик мне на что? Пока буду метаться по дороге, в страхе заламывая руки, прострелишь свидетелям икры ног. И нет проблем, — представив всю эту картину, утыкаюсь ему в макушку, ржу. — Я спасу тебя, принцесса, — смеясь, басит Гошка. — Свезло мне! Сам себе завидую! Но ты прав, диспозицию действительно надо бы сменить… — достав полотенце, обтираюсь, не спуская с Гошки глаз. Тот натягивает шорты, запрыгивает в багажник и качает ногами, как маленький. Подхватываю его ступню, улыбаясь отряхиваю. — Не дрыгайся. — Дима, я тебе сейчас в глаз пяткой дам, — маскирует он за хмуростью смущение. — Натаскаешь мне песок в салон! — прячу за суровостью нежность, а Гошка, соскочив, хватает кроссовки и топает к пассажирской двери, предоставляя мне вести. Сажусь за руль и трогаюсь, продолжая коситься на свое Море. — На дорогу смотри! — почувствовав взгляд, бурчит. — А то удивим Женьку по-крупному, когда вернется с рейса. С маслом не вышло, так в кювет улетим. — Спокойно! Иду по приборам! Ты же имеешь дело с водилой от бога! — возмущенно парирую. Не, ну утрирует Гошка про Лексус! Вместе со мной пылинки с него сдувает… — И ты мне это масло теперь постоянно будешь припоминать?! Я открывал капот, орал механикам: «Машина, что с уровнем?». Они молчок! Решил, все норм. Кто же знал, что механиков там нет! — Хорошо, что твои шуточки Хрипатый не слышит, — закрыв лицо, хмыкает Гор… Вот как на Шторма злиться?.. Побережье скрывает лес и видна лишь тонкая полоса воды, а солнце, точно зацепившись за верхушки деревьев, вот-вот прыгнет в небеса. Паркую машину и фотографирую на фоне этой красоты свое Море… Осталось немного и опять разлетимся: он на Север, я на Юг, и поселимся в телефонах и ноутбуках, но расставание будет с острым привкусом скорой встречи. Сжимаю Гошину ладонь и мгновенно получаю ответное пожатие. Улыбаемся. Переплетаем пальцы… Следующая остановка Питер. Но мы еще вернемся к нашему Маяку. А после отправимся еще куда-нибудь. Перед нами целый мир. Взмывшее в небесную синь солнце купает в лучах волны, берег и покрытый деревьями перевал, по серпантину которого петляет машина… Повороты, как виражи судьбы. Сколько их еще впереди? Узнаем. Ведь пройдем их вместе. Верю…

***

Море… в Хаосе рожденное, пронизанное яростью космических ветров, повенчанное со звёздной пылью вечности. Призывающее своих Детей. Дарующее. Испытывающее… Стремясь к нему, Дети и не подозревают, что в их душах живет его частица. Идут на зов. И преодолевая долгие, пыльные мили к Морю, проходят и путь к себе. Учатся бороться с монстрами, населяющими их глубины, сражаться с миражами снов. Любить. Верить. Спасать. Ищут ответы. Часто всю жизнь. Дети неизбежно встречаются друг с другом, чувствуют родство. И случается, Отец отправляет одного Ребенка спасти другого. Или научиться у него. Найти ответы… А некоторым Детям Море преподносит особые подарки. Предназначенные для двоих, рожденных друг для друга. Кому-то общее прошлое. Оно наползает морским туманом. Сбивает с, казалось бы, прямой дороги. Тревожит снами. Будоражит воспоминаниями о событиях, скрытых новыми рождениями, но записанных на тонкой оболочке мира… Память… И выбор за ними, идти по дороге вдвоем или ждать следующих жизней. Другим вручает струящийся по венам узором рун, горящий под кожей двоих — щит, который укутывает их, создавая самую крепкую броню. Вместе они неуязвимы. Порознь же слабы — не умеют любить, прощать, быть. Вокруг каждого высохшая пустыня, и руны превращаются в мертвые знаки… Их испытание — обряд крещения. И выбор — кто займет место на грани жизни и смерти? Тот и решает за двоих: вернуться в Море или всю жизнь крепко держать щит, защищая любимого. Существует и еще один дар. Редкий. С начала времен Отец всего трижды преподнёс его. Даже Боги не помнят о нем, лишь Первые не забыли… Свет Любви, тьма Хаоса и Вечность, заключенные в капле Моря. Связанные в символ воды две частицы, вращающиеся вокруг одной души. В каждом стучит сердце другого… Чудовище и Чудо… Эти двое и есть само Море. Не ведая о подарке, они взрослеют и отправляются на зов. Встретившись и узнав, став одной каплей, обретают собственную Вселенную. Дом. Что может быть прекрасней? Первые завидуют им — считая исключительно себя достойными щедрости Отца. Но они бессмертны. Для людей же дар имеет обратную сторону. Дважды обласканные Морем Дети так и не получили его… Выбор. В нем дело. Как и остальным, Море дает двоим право решать — быть вместе или жить наполовину чувств. Да только времени на решение отводит немного. Не встретившись, пройдя мимо и не узнав или не успев понять в отмеренный срок — кто они, оба погибают. Вместе. В одно мгновение. Пусть лишь один из них дошел до края, второй не выживет. Но и на краю бездны Море оставляет им шанс — принести себя в жертву ради другого. И тогда возвращает обоих. Кто эти Дети? Почему Отец выбирает именно их при рождении? И зачем так жестоко испытывает? Загадка. Непостижимая. Как и тысячи других. А Море молчит, скрывая ответы под толщей воды. И никому из живущих неведомо, порой сходятся параллели Вселенных и меридианы снов и в одну из ночей под чернильными небесами, просыпающимися звездопадом, на пустынном берегу волны нашептывают древнюю Легенду о Море и его Детях, Любви и Свободе. Забытая в веках быль. До наших дней дошло лишь едва слышное эхо старого поверья. Существовало ли оно? Ведь никто никогда не встречал человека, наделенного даром Моря. А сказки придумывают люди. Возможно, в далеком прошлом, долгими холодными вечерами, греясь у огня и слушая шум волн с яростью разбивающихся о берег, они сложили песнь о первом жителе нашей планеты. Кто знает… Но в августовскую ночь, сидя на берегу, прислушайся к шелесту вольного ветра и наполненных светом звезд волн, быть может, они расскажут тебе о Море. Неразгаданной тайне Вселенной.

Как было бы славно, если бы на каждого из нас приходилось по реке, ведущей к собственному морю. Алессандро Барикко. «Море-океан»

libero_ март 2017 — июль 2020