* * *
Прошла примерно неделя с тех пор, как Чонгук переселился в комнату Тэхёна и Чимина. Честно говоря, младший не сразу узнал своего хёна. А узнал именно в тот момент, когда Чим чуть не задушил его в объятиях прямо в дверном проеме. Сначала тупо вылупил глаза, а Чонгук смотрел на него как на незнакомца. Собственно, в тот момент он таковым и являлся. Но после тэхёновского
«Ты ведь его задушишь, Чимин!» все встало на свои места.
Чонгук, в отличие от Чимина, особого восторга не питал от этой встречи. Младшему вообще было неприятно вспоминать о том времени. Боязно, больно. Те счастливые детские улыбки были просто стерты отовсюду. Но только не из памяти тех, кто видел их последние минуты жизни. Осколки разбитого детского счастья не склеивались даже спустя столько лет. Чонгук никогда не сможет улыбаться, вспоминая о том времени. Он пережил смерть родных людей дважды. Декабрь и февраль стали для него проклятьем. В декабре он потерял брата — единственную реальную опору, тепло объятий, которые хоть иногда согревали озябшее и слабое тело, а в феврале — увидел гибель друзей, которые помогли ему пережить смерть единственного человека, о потере которого хотелось плакать. Рыдать навзрыд. А тут Чимин, который улыбался ярко-ярко, будто совсем позабыл о том, что тот, кто темными ночами вытирал его слезы и проговаривал
«Все хорошо, не бойся, я рядом» мертв. Убит, подобными ему
людьми.
Чонгук глаз с экрана ноутбука не сводил почти всю неделю, постоянно писал что-то, извел все тетради и посещал библиотеку так же часто, как Чимин улыбался или смеялся. А делает он это все время, пока не спит. Веки тяжелели, на душе было отчего-то погано, а в душе — рваные куски чего-то холодного. Чего-то, что уже давным-давно остыло и больше не грело. Руки холодные, словно лед, а сердце точно такое же. Ни эмоций на лице, ни трепета сердца — ничего. Чонгук настолько спокоен и сосредоточен, что пугает сам себя. Ему нужно учиться. Нужно уйти отсюда как можно скорее. И никого видеть и знать он не хочет вовсе.
— Чонгук, прекрати мучать себя, — Тэхён, который сел на соседний стул, лишь хмуро посмотрел на Чона. — Ты уже целую неделю отсюда почти не выходишь.
Но он не слушал.
Может ли этот
человек вообще понять, что чувствует Чонгук? Хотя, в самом Чоне эта
человечность уже давно пропала.
Тэхён устало вздохнул и потрепал младшего по голове.
— Тебя поставили со мной в пару на завтрашней практике. Так что, пожалуйста, отдохни хотя бы сегодня.
Ах, да, практика. Под этим словом подразумевается убийство. Чонгук за половину первого курса успел привыкнуть к этому. Вот только есть одно «но».
— На практику парами не ходят, — Чон перевел серьезный взгляд на старшего, пока тот мило улыбался. Изводит одним лишь только видом.
— Ну а я хожу.
— Это против правил.
— Ну а мне можно.
— За нарушение правил выгоняют из академии.
— Ну а я, как видишь, — Тэхён как-то по-доброму посмотрел на Чонгука, ероша волосы на его голове, — все еще здесь.
Тэхён удивленно вылупил глаза, когда Чон перехватил его запястье и убрал руку от собственной головы. Последовал раздраженный рык, а после — шипение. Будто Чонгук дикий зверь, которого только что пытались приручить.
— Не устраивай цирк и кому-нибудь другому расскажи о том, что можно ходить вдвоем на практику.
— Чонгук, я серьезно, — рука младшего лишь сильнее сжала запястье. — Если не веришь мне, пойдем вместе к тому, кто несет ответственность за практику второго курса. А пока вот, держи, — Тэхён положил на стол огромную тетрадь. Виднелось большое количество заметок и то, что сама тетрадь исписана почти полностью. Затем Тэхён свободной рукой аккуратно убрал ладонь Чонгука, от которой на запястьях появились красные следы.
— Что это? — спросил Чон, глядя на большую тетрадь. Он перевел взгляд на Тэхёна, но тот уже повернулся к младшему спиной и шел в сторону выхода. И, кажется, даже не услышал вопроса.
А тетрадь эта с записями абсолютно всех лекций, начиная с самого начала этого учебного года. Та аудиозапись с одной из лекций, присланная Тэхёном Чонгуку в сообщении, не особо младшему и помогла, на самом деле. Но вот эта тетрадь...
— Спасибо... — Чонгук чуть прошептал перед тем, как старший скрылся за дверью. Но он услышал.
Тэхён оборачивается и улыбается. Снова так ярко. Будто только что не Чонгук на него чуть не сорвался. Будто это не Чонгук оставил красные следы на его запястье.
Сейчас Чон просто устал от всего. Он даже забыл, с какой целью вообще перескочил на второй курс. Забыл, зачем до посинения вычитывал книжки в библиотеке, не отвлекаясь даже на еду. Но не забыл поблагодарить Тэхёна за то, что тот помог. А с чем помог — Чонгук не помнил. Значит, остатки приличия и вежливости он все же не растерял.
В голове снова всплыл образ Тэхёна, который все говорил и говорил одну и ту же фразу, будто поставив на повтор:
«Она тебе в затылок дышит».
После всплыл образ Ынги, которая кидала в сторону Чонгука гневные взгляды. Но ее восхищения и глаз-сердечек было невозможно не заметить, когда она смотрела на Тэхёна. Но, впрочем, это не дело Чонгука. Ему главное — вытянуть учебу и вновь ровно держаться хотя бы на втором месте. Потому что Тэхёна он не догонит. Как бы не пытался, как бы не зубрил — тот нос в библиотеке не показывает и вовсе, но держит лидирующее место просто с колоссальным отрывом.
Чонгук опустил взгляд на раскрытую тетрадь. Идеальный почерк. Все чисто. Ни единого мазка или какой-либо грязи. Написано одной ручкой, ведь цвет чернил не отличался друг от друга ни на первой, ни на последней странице. Вот только...
— Это еще что такое? — спросил у самого себя Чонгук, когда где-то в самом конце тетради, на последней странице, увидел отдельный оторванный листок, который был весь изрисован.
На листе — языки пламени. На нем — искры и, кажется, черные перья. Горящие перья, которые парили в воздухе. То ли это крылья ангела, которых поглотило пламя, то ли это самоуничтожение демона, который огнем погубил сам себя. Но ничего больше. Горящие перья — это как-то звучит даже слишком глупо. Но Чонгук не сразу заметил, что все эти красиво вырисованные бессмысленные каракули имеют название, которое красуется в самом уголке листа. А название этой картине —
«Жизнь».
Голова действительно уже болела, а мозг плавился. Оторвав взгляд от тетради, от ровного почерка в которой уже в глазах рябило, Чон вспомнил, что сейчас, кажется, уже вечер. А еще младший вспомнил о том, что Тэхён завтра будет с ним в паре. Может он говорил правду и не стоит забивать себе этим голову? Но Чон никогда не слышал о том, чтобы на практике присутствовало два студента. Они всегда ходили по отдельности, по отдельности набирали баллы и по отдельности оценивался каждый. Вечер выходного дня, и вот куда он пойдет со своими вопросами? Последнего выходного дня, ведь завтра — понедельник.
Гук собрал вещи в рюкзак и поспешил в общежитие.
Можно было бы спросить у Юнги, но Чонгук, кажется, забыл даже дорогу к его комнате. Старший ведь всегда сам приходил непонятно зачем, сам навязывался, сам надоедал, а вот теперь Чонгуку даже как-то тоскливо, ведь они не виделись с того дня, как Юнги выгнал младшего на первую его пару второго курса. Надо же, даже по вечному ворчанию можно скучать.
Но вот на этой ноте Чону улыбнулась госпожа-Удача. Мисс Фортуна, так сказать, но не важно, ведь теперь есть, кого завалить вопросами.
— Чимин-а, — Чонгук схватил того за руку, пока старший с каким-то большим пакетом в руках несся по коридору, — есть пара минут?
Что удивительно — пакет этот пустой. А еще он черный, будто огромный мусорный мешок.
— Да-да, Чонгук, но может быть мы чуть позже поговорим?
— Что такое? Ты спешишь куда-то?
— Да мне родители прислали посылку, хочу поскорее ее забрать, — он слегка рассмеялся и неуклюже почесал затылок.
— Хорошо, тогда давай я пойду с тобой и по пути... — Чимин резко выдернул руку из захвата и как-то испуганно посмотрел на младшего.
В этих глазах плескалась буря эмоций. То раздражение, то ненависть, то страх, то неуверенность вперемешку с чем-то еще... С чем-то, чего Чонгук в этих глазах никогда не видел. И не думал, даже мысли допустить не мог, что Чимин умеет выражать такие эмоции.
— Нет.
Голос-то дрожал. То ли от страха, то ли от переполняющей злобы — непонятно. Но в ту же секунду он сменился более мягким и таким привычным:
— Подожди меня в комнате, я скоро вернусь, хорошо?
И ушел, больше ничего не добавив и не дожидаясь ответа на вопрос.
Может, случилось чего? Или посылка такая прям личная...
Чонгук думал, что Чимину такое поведение ох как несвойственно, ведь в детстве он был пугливым маленьким котенком, который шугался буквально каждого шороха, но при этом постоянно улыбался. Ребенок-то счастливый: семья любящая, друзья хорошие, заботы слишком много. Людям свойственно меняться, верно? Но почему-то Чону все равно было неспокойно.
Он послушно пошел в комнату, чтобы подождать Чимина. Но, остановившись у порога, услышал как что-то разбилось. Затем грохот, болезненное шипение, еще одна разбитая ваза, осколки которой уже рассыпались у ног Чонгука.
Когда Чон увидел Тэхёна, лежавшего на полу, у младшего перехватило дыхание. Старший лежал на спине, вцепившись пальцами в футболку, медленно ее сдирая. Он вдыхал тяжело, сбивчато, казалось, будто он на секунд пять и вовсе перестал дышать. Не заметил Чонгука, который в растерянности смотрел на него и уже успел уронить рюкзак и в панике выдавить еле переходимое на крик
«Что случилось?!».
И в этот же момент Чонгука огрело чем-то тяжелым сзади. Секунда, две — а после Гук упал на пол, прямо на осколки.
— Хён! — влетевший в комнату Чимин чуть не сбил Сокджина с ног.
— Чимин, ты совсем с ума сошел? Ты вообще помнишь, о чем я сказал тебе буквально десять минут назад по телефону?! — Джин потряс вазой перед носом младшего, которой только что ударил Чонгука по затылку.
— Я помню!
— Тогда какого черта?!
Чимин развернулся и закрыл дверь в их комнату. Все еще держа в руке дверную ручку, он виноватым голосом пытался прояснить ситуацию:
— Перепугался, хён, — тяжелый выдох. — Это было правда не лучшей идеей, когда Чонгука решили поселить именно с нами.
— Прекращай, — Чимин развернулся и посмотрел на своего друга детства, который лежал на полу. Все же, действительно, почему он сейчас ищет оправдания? — Зови Хосока и отдай мне лекарства, — Сокджин протянул руку, чтобы забрать пакет, — за Тэхёном я присмотрю.
Чимин не двигался с места. Он чувствовал себя виноватым. Не перед Сокджином, не перед Чонгуком, нет. Перед Тэхёном. Перед другом, жизнь которого могла оборваться с приходом рассвета. Перед тем, за чью жизнь он боится больше, чем за свою. Сокджин же решил, что сейчас очень неподходящее время для того, чтобы поддаваться эмоциям:
— Живее, Чимин!
И Чимин бежал. Со всех ног бежал, просто несся по коридорам, а перед глазами проплывали размытые силуэты каких-то доселе незнакомых людей. Их мало, ведь вечер, но не настолько поздно, чтобы в коридорах не было совершенно никого.
— Хо-осок! — уже стучался Чимин в дверь его комнаты. — Хосок! Помоги!
И Хосок вышел. Сонный, потрепанный, с одним единственным немым вопросом, который так и напрашивался:
«Чего тебе нужно?». Двух имен было достаточно, чтобы он подорвался с места и совершенно забыл закрыть комнату на ключ.
— Тэхён! — не успел Хосок забежать за порог, как прокричал такое теплое и уже ставшее родным имя.
— Чимин, закрой дверь! — скомандовал Сокджин. — Хосок, закрой рот! Поубавь децибелы, нормально все с твоим Тэхёном!
Взгляд Хосока ошалело бродил по комнате, выискивая причину его скорых ночных кошмаров. Вот он. На полу валяется. Чонгук собственной персоной.
— С нашим, — уточнил Чимин.
После Хосок увидел Тэхёна, голова которого покоилась на сокджиновских коленях. Он выглядел так, будто спит глубоким сном, ведь как бы громко они не разговаривали, он даже не шелохнулся.
— Сотри Чонгуку память за последние полчаса, — Сокджин обратился к Хосоку, медленно поглаживая тэхёновские волосы. Мягкие такие, приятные на ощупь. Которые даже трогать было больно. Где-то внутри щипало, что-то долбило о ребра слишком болезненно.
— Нет.
А после — тишина.
Чимин, который хранил до этого гробовое молчание, уже возмущенно вдохнул, собираясь накричать, наорать, прорычать свое недовольство сквозь плотно сжатые зубы, но кое-кто другой сделал это раньше. Но более в спокойной манере. Именно так, как ему и свойственно.
— И по какой же причине? — Сокджин остановил свою ладонь на лбу паренька, что лежал подобно трупу на его коленях.
— Тэхён попросил меня... Он сказал, что это его последняя просьба. Попросил не трогать ни его, ни Чонгука. Сказал, что чувствует, что он другой.
Горло.
Хосоку сдавило горло.
Длинные стебли какого-то сорняка обвили шею Хосока. А Джин смотрел гневно, испепеляюще, будто хотел прикончить.
Но бесполезно. Что он этим добьется? Что изменит? Хосок не собирался выполнять свое обещание на этот раз. Поэтому Сокджин отпустил.
Опустил голову и посмотрел на это умиротворенное лицо, которого не заслуживает этот мир. Только не этот. Слезы как-то сами собой затуманили взор, но Сокджину ничего не стоило, чтобы зажмуриться и смахнуть с себя эти ненужные чувства и эмоции. Он не должен. Никто из них не должен. Так почему же?..
Карточный домик рушился, куклы лишались своих конечностей. Ниточки, что дергали те самые конечности, натянулись с новой силой, оставляя царапины. Сдирая краску и показывая всю самую сущность, все уродство, все то, что так пытался скрыть тот карточный домик, ставя внутри себя разного рода спектакли и пьесы. Самым отвратительным было то, что кроме мелодрам с плохим концом в этом домике не было ничего. Но куклы лишены эмоций. Но, потихоньку, кажется, они оживают. Краски сдираются, но сами они оживают. Открывают глаза, проливают слезы, начинают думать, а не играть по сценарию, что придумал кто-то свыше.
А домик разрушался.
Он
горел.
Плавились краски, надежды, плавились даже слезы и натянутые улыбки тех самых кукол. А одна из них — самая поломанная — сгорит последней. На ее лице улыбка, которое пламя расплавит в самую последнюю очередь: просто не сможет дойти, не сможет сломать окончательно.
Пусть эта кукла и была сломанной, ее лицо выражало лишь одну эмоцию — спокойствие. Вокруг нее разворачивались все мелодрамы, самая тяжелая судьба всегда доставалась именно ей. А слезы? Она не знала, что это.
Тэхён, кажется, тоже не знает, что такое слезы.
