Light

* * *

      В комнате стояла гробовая тишина. Все выглядело в точности так же, как и при смерти какого-либо человека: тихо, холодно, так тоскливо, а воздух пропитан чем-то тяжелым. Чувства где-то пылью оседают на сердце тяжелым бременем, кости скрипят, а тиканье часов так режет слух и разрушает ту тишину, которой обволакивало, которая успокаивала. Судорожный вздох Чимина, который был уже на грани истерики; редкий кашель Хосока, горло которого першило, и Сокджин. Сокджин, который не мог понять, что делать дальше.       — Хосок, — позвал он еле слышно, почти шепотом, — с каких пор ты выполняешь то, о чем просит тебя Тэ?       Для этих троих настало, видимо, самое тяжелое время. Ни у кого из них раньше так сильно не болело сердце. Раньше слезы не норовили хлынуть из глаз.       Раньше, когда с ними не было Тэхёна.       Внутри у Хосока что-то нещадно жгло. Горло и вовсе пересохло, а голова отказывалась соображать. Он перевел взгляд на Чонгука, который уже лежал на диване. Но все так же без сознания.       — Хён... — Чимин медленно положил руку на его плечо. — Сотри ему память. Тэ все равно не узнает...       Хосок резко ударил по стене рядом с ним. С такой силой, что вместо побелевших костяшек была уже лишь содранная кожа и видневшаяся кровь. Чимин вздрогнул, но руку с плеча не убрал.       — Дайте мне хотя бы в последний раз побыть для него хорошим человеком.              Чонгук проснулся то ли от боли в лице, то ли от того, что услышал какой-то очень резкий звук. Снова. Болело не только лицо, но еще и затылок. Попытки вспомнить все события до того, как он позорно грохнулся на пол, увенчались успехом. Но Тэхёна он больше не видел. А сам лежал уже не на полу. В комнате все так же пахло мандаринами. Но все так же пустынно...       — Проснулся? — спросил Тэхён, который, вероятно, вышел из ванной.       Волосы у него мокрые, торчащие в разные стороны. Серая большая футболка, на которой виднелись несколько капель воды и черные шорты до колен. А еще у него в руках пачка каких-то таблеток.       — Как видишь...       На самом деле, Чонгуку очень нравится этот запах. Он не такой резкий, но и не мягкий тоже. Но запах цитрусов всегда как-то успокаивал, дарил какое-то странное чувство, которое тепло разрасталось по всему телу.       Тэхён подошел к дивану и сел на самый краешек, никаким образом не касаясь Чонгука. Брезгует, что ли? Но вот тут Чон вспомнил, о чем хотел спросить старшего. И не про практику, нет. Уже появилось кое-что другое.       — Что это за таблетки, Тэхён? Ты болен чем-то? — Чонгук четко помнил, как старший в агонии лежал на полу и пытался содрать с себя футболку. Как он затуманенным взором глядел куда-то в потолок и даже не обращал внимания на то, что кто-то его в таком состоянии увидел.       Чонгук думал, что старший будет сейчас все отрицать. Думал, найдет красивое оправдание, по типу «Нет, что ты, это просто витамины», но вместо этого сначала как-то удивленно взглянул на младшего, а после — рассмеялся. Звонко так, совершенно искренне. Потом сжал коробочку в своей руке и протянул ее к лицу Чонгука. Обезболивающее.       — Хотя, знаешь, — Тэхён выдержал небольшую паузу, — возможно, это вполне можно назвать болезнью.       — Для чего ты пьешь обезболивающее? — ну, Чонгук с детства был любопытным. Он просто обязан был тяжелыми клешнями вытаскивать из старшего все ответы на его вопросы.       — Понятия не имею, — и как-то неопределенно пожал плечами.       И вот так. Вот так этот Ким Тэхён и намекнул (нет, прямым текстом сказал!), что не планирует дальше отвечать ни на один вопрос. Но Чонгук попытался еще.       — Я видел, что тебе было плохо.       — Всем когда-то бывает плохо.       И еще.       — У тебя рука вся в дырках от уколов.       — Для поддержания здоровья иногда необходимы уколы.       И еще...       — Это не обезболивающее, Тэхён! — крикнул Чонгук, ударив по руке старшего. Получилось довольно резко и сильно, поэтому коробочка с таблетками отлетела в сторону.       А внутри коробки — капсулы. Белые овальные капсулы, которые рассыпались по полу.       — Почему ты решил, что это не обезболивающее? — старший сначала как-то с волнением посмотрел на белые таблетки, которые перекатывались по полу, а после перевел взгляд на Чонгука. Взгляд не осуждающий, но какой-то слишком тяжелый. Будто Тэхён старался вчитаться в каждую эмоцию на лице Чонгука.       — Ким Тэхён!       Любопытство уже погасло. Но было ли оно изначально? У Чонгука сердце колотится как ненормальное, он встревоженно смотрит на лицо напротив, пытаясь понять. Понять причину, по которой тот лжет.       — Я ненавижу ложь, Тэхён, — младший схватил его за запястье снова, как в тот раз в библиотеке. Но на этот раз сильнее, более болезненно. — А если ты солжешь мне прямо сейчас еще раз, то тебя я тоже возненавижу.       Зачем Чонгук хотел докопаться до правды? Зачем искал истину и по какой вообще причине его волновала жизнь такого же головореза, как и он сам? Но затем вспомнил. К Юнги были те же чувства. Такие же, когда тот молчал в тряпочку, ничего не говорил, а под глазами огромные синяки, напоминающие о том, что Мин не спал как минимум две ночи. Это чувство, которое он раньше испытывал к своему брату, который точно так же улыбался. Так солнечно, так тепло. Такая родная и светлая улыбка была лишь у Югёма. Его волновала чья-то жизнь. Он беспокоился. Он переживал.       Было горькое ощущение дежавю. Будто эти чувства, эта ситуация и все эмоции повторялись уже однажды.       Запястье, которое Чонгук все еще сжимал в своей руке, легонько дрогнуло. Чон перевел взгляд на лицо Тэхёна и единственное, что он увидел в его глазах — облегчение. Непонятно, от чего. Непонятно, почему. Простое облегчение и легкая улыбка. Этот парень когда-нибудь перестает улыбаться?..       — Я повторю еще раз, — голос стальной, твердый, а тон такой безразличный, что даже не верится, что Чонгук только что чувствовал такие сильные эмоции впервые за долгое время. — Ты болен чем-то?       — Вовсе нет, — уголки его губ поднялись чуть выше, а смотрел Тэхён прямо в глаза Чонгуку.       Длительный зрительный контакт — это то, в чем Чонгук был хорош. Он мог безразличным взглядом смотреть кому-то в глаза часами, почти не моргая. Но тут не смог. Глаза напротив такие чистые, яркие, а взгляд глубокий — будто смотрит прямо в душу и видит все то, что сам Чонгук в себе не видит. Поэтому не сдерживается, на секунду переводит взгляд чуть ниже. Веко. На нижнем веке родинка. Из-за пушистых ресниц ее было раньше и не видно вовсе, но Чон, кажется, впервые находится настолько близко к лицу Тэхёна. Настолько близко, что замечает еще одну, но уже в другом месте. Тут он и вовсе теряется — взглядом ловит крошечную деталь на кончике носа. Так забавно, ведь у Чона есть родинка почти на том же месте.       — Тогда что это за таблетки?       — Это довольно сложно объяснить...       — Тэхён, — рука сильнее сжимает запястье. Такое хрупкое, тонкое. Болезненно тонкое. Чонгук с беспокойством восстанавливает потерянный зрительный контакт. А в глазах напротив — веселье. Весело ему. Весело, да? Чонгук аж задохнулся от возмущения. — Ты хочешь, чтобы я тебя возненавидел?!       — Ты и правда как ребенок, Чонгук-а, — Тэхён широко улыбнулся.       Только что сердце болезненно сжалось.              — Фу, шоколадное...       — Ты и правда как ребенок, Чонгук-а.              Горькое чувство дежавю с привкусом отвратительного шоколадного мороженого. А оно тоже горькое. Обжигало язык и нёбо. Холодный ком, как в детстве, будто ощущается уже поперек горла. Знакомая улыбка, яркие глаза и ни единой слезы. А Чонгук никогда не видел слез ни брата, ни Тэхёна. Лишь слышал... Но вот Тэхёна еще даже не слышал.       — Расскажи мне, — уже говорил не стальным голосом, а ломающимся. Будто бы умолял. Будто бы уже плевать было на то, что старший лгал. Будто бы вообще плевать, что он солжет и через секунду.       Но Тэхён молчал. Смотрел на руку, что сжимала его запястье и провел по ней пальцами свободной руки. Младший чуть вздрогнул, но хватку не ослабил.       У Чонгука руки шершавые, грубые. Кожа будто натянута и вот-вот треснет, а из ранки потечет багровая жидкость. Но, на самом деле, такие маленькие трещинки уже были. Тэхён все так же молча встал с дивана, собираясь уйти.       — Сбегаешь? — отчаянно и все так же надломанно звучал голос Чонгука.       — Пойдем.       И он пошел. Чон не задавал никаких вопросов, когда старший посадил его на свою кровать, а после принялся искать что-то в комоде.       Первый ящик полностью забит шприцами.       Второй — коробками таблеток «обезболивающего».       На третьем открытом ящике у Чонгука, кажется, защипало в глазах. В третьем ящике лежали пакеты. Большие черные мешки. Точно такие же, какой держал в руках Чимин вчера вечером. Все вставало на свои места.       Четвертый ящик — последний — был нужен Тэхёну изначально. Вытащил из глубин какой-то тюбик крема, надпись на котором Чонгуку была знакома. Хоть что-то...       — Дай мне руку, — Чонгук послушно протянул раскрытую ладонь. — Хороший мальчик, — Тэхён потрепал его по голове.       Ну, то, что младший действительно напоминал Тэхёну дикого зверька — чистая правда. Но вот Чонгук восторга от ситуации не питал, в отличие от парня напротив.       Тэхён аккуратно взял вторую руку Чона и начал растирать по ней крем. Медленно. А Чонгук шипел. От боли или недовольства — Тэхён не знал. Но знал только одно — тот руку точно не уберет.       — Что ты делаешь? — подал младший наконец голос.       — Твои руки, — Тэхён большими пальцами потер тыльные стороны ладоней Чонгука, держа его руки. — Это больно. Ты пробовал делать с этим хоть что-нибудь?       — Что не так с моими руками?       — Они сухие.       — У многих людей сухие руки.       — Но у тебя уже трещины на коже появляются...       — Ну, бывает.       — Чон Чонгук!       Младший будто дразнил Тэхёна, отвечая ему точно таким же способом, как и он ранее. Тот так забавно повысил голос, что у Чона невольно поднялись уголки губ. Дурной пример заразителен.              Стрелки часов показывали ровно восемь утра. Практика начиналась уже с девяти. Но для начала — теория. Нудная, долгая, часа на два, а разговор все об одном и том же:       «Забудьте, что такое жалость. Эти немощные существа не заслуживают даже жалости. Дети — будущие монстры. Убейте всех, без разбора. Не позвольте убедить этих тварей вас в том, что то, что вы делаете — неправильно. Такова наша вера, таков наш мир и им в нашем мире не место».       Вот этому и учили в академии. Были даже те ученики, которые заваливали практику каждый раз, потому что не получалось убивать. Они не могли. Считали это бесчеловечным. Понятие «человечность» в это время значит наличие силы. Но люди все такие же разные, у каждого разные взгляды на мир и даже есть те, кто с этой верой не согласен. И Чонгук был среди тех, кто не принимал никакую из двух сторон — ни сторону людей, ни сторону «немощных существ». А вот если не придавать это огласке, то можно жить вполне счастливо. Самое главное — засунуть свое мнение куда подальше.       Чонгук взглянул на место рядом с Тэхёном, которое пустовало уже дня два, не считая выходных. Чимин не принимает участие в практике, как, впрочем, и половина второго курса. Магия не боевая, уж с этим власти ничего поделать не смогут. Только если дать нож и заставить убить кого-то собственными голыми руками. Хотя, все так и получалось. Твоя сила — нож. Тебе так же навязывают ее, заставляют делать то, что не должен. И иногда то, что не хочется.       — Где Чимин? — произнес Чонгук шепотом, тихонько дергая Тэхёна за край рубашки. Тот, кажется, спал...       — Ну не участвует он в практике, сам знаешь, — он зевнул, даже не прикрывая ладонью рот. Что, скучно тебе, Ким Тэхён? Чону правда интересно, для чего он приходит на пары, на вот эту практику, если не делает совершенно ничего.       — Его не было в общежитии этой ночью. И утром, когда я проснулся, его тоже не было.       — Не лезь в это, он уже вполне взрослый мальчик, чтобы уходить куда-либо без твоего разрешения, — издевательская, широкая, провоцирующая и опять до невозможности искренняя улыбка. Тэхён протянул ладонь к лицу Чонгука и потянул того за щеку. — Не переживай, с ним все хорошо.       К каждому ученику был поставлен куратор — студент следующего курса. В случае Чонгука и Тэхёна, курс этого студента — третий.       Парень ждал их на выходе из академии. Кажется, Чон впервые за долгое время почувствовал что-то наподобие свободы. Эти четыре стены вокруг настолько осточертели, что порой уже начинало тошнить от одного вида красного ковра или выученных наизусть картин, которыми были облеплены стены коридоров. Они будто идентичны друг другу: одна и та же цветовая палитра, один тон и выразительность и, кажется, художник тоже один. Один на все эти сотни тошнотворных картин вдоль стен длинных коридоров.       — Вы долго, — Гук услышал знакомый голос.       Хосок стоял у арки, около выхода за территорию академии. Смотрел он, почему-то, в упор на Чонгука, не отрывая взгляда.       — Но я думал, что у нас будет куратор с третьего курса, — младший уже опасливо посмотрел на Тэхёна. А тот был настолько спокоен, что это будто обычное дело, когда куратором на практике выступает твой преподаватель. «Это абсурдно», — пронеслось в мыслях. — Это против правил.       — Мне можно, Чонгук, — Тэхён повторил свои слова, которые уже приобретали смысл и очертания. Ему можно. Он другой, не такой, как все. Но что именно в нем не так — Чонгук понять не может. Болен? Возможно, смертельно? Но Тэхён отрицал это. И как бы глупо это не звучало, Чонгук ему верит даже при том, что не находит другого объяснения этим странностям.       — Как обычно, дети, — Хосок перевел внимательный взгляд уже на Тэхёна. Тот лишь раздраженно выдохнул и отвернулся, — брат и сестра. Учатся на дому, недалеко отсюда.       Младшие равнодушно кивнули головой. Мол, да, веди куда хочешь, сделаем то, что от нас требуется. Как безвольные куклы. Как в том карточном домике.       Они втроем минут за двадцать дошли до дома тех детей. Нажали на домофон, хотя это было вовсе не обязательно. Чонгуку спокойно, ведь делает он это не впервые. Но зато краем глаза замечает серьезное лицо Тэхёна. Его профиль, янтарные глубокие глаза и волосы, выкрашенные в коралловый. Раньше Чонгук как-то не особо придавал этому значения, но, кажется, ему нравится этот цвет. А это лицо, которое не выражало ни грамма забавы или веселья, заставляло Чона думать о том, что он прямо сейчас хочет сделать фотографию. Просто взять фотоаппарат, которого у него никогда в жизни не было, и сделать снимок. Глаза у Тэхёна выразительные, которые еле-еле выглядывают из-под челки, губы поджаты, голова чуть опущена, а сам взгляд направлен будто в никуда. И Чонгуку это казалось эстетичным. Особенно с этим цветом волос.       — Д-да, проходите... — послышался женский голос из домофона. У Чона все мысли из головы буквально испарились.       Все, о чем теперь он думал — баллы. Начисленные баллы за практику. А если два мертвых тела — значит баллов в два раза больше. И Тэхёну они не достанутся.       Дверь открылась, и первым, кто влетел в квартиру, был Чонгук. Оттолкнул женщину, которая слезами захлебывалась, даже не обратив на нее внимания. Жалость. Жалостьжалостьжалость. Она ни к чему. И Чонгук ее не чувствует.       Проходит вглубь квартиры, заглядывает в одну из комнат и замечает двух детей. Правда, это не братья, а брат с сестрой. Паренек заслоняет собой маленькую дрожащую девочку, которая сейчас плачет прямо как своя мама: открыто, уже навзрыд, глотая слезы.       — Сколько лет? — слышится голос Хосока из-за спины.       — Старшему сегодня исполнилось одиннадцать, а младшей всего семь... Пожалуйста... — женщина пытается найти в глазах Хосока или Тэхёна хоть какую-то поддержку, но не находит в них даже сожаления. Руки уже опускаются, ведь что можно уже сделать с этим? Ничего нельзя изменить. Абсолютно. И, кажется, она понимает это. Опускает голову, отходит, смотрит на своих детей и снова плачет. Хотя, она ни на секунду и не переставала. — Я никогда не ненавидела тех, кто был проклят чертовым богом, которого не существует... Проклинала только вот этот мир и тех, кто следует его правилам. Себя то...       Но договорить ей не дали. Детский визг заставил зажать уши ладонями. А перед глазами отвратительная картина. И звук... Хруст, который прорезал тишину в этой комнате. Девочка лежит на полу, а на ее шее виден огромный фиолетовый синяк. Сама шея вывернута так неестественно, так неправильно...       — Плюс пять, — произнес Чонгук сухим и совершенно спокойным голосом.       Затем мальчик, который дергал свою сестру за руку в надежде на то, что та откроет глаза, отлетел к стене. Ветер порывистый, холодный, противный, пробирающий до самых костей. Мальчишка весь сжался от боли. Но в следующую секунду его снова отбросило, к противоположной стене. Прямо головой. С такой огромной скоростью, что даже у самого Чонгука рука заболела.       — Плюс десять.              А Хосок дрожал. Вспоминал тот самый разговор, когда Тэхён попросил его, чтобы он позволил ему дружить с Чонгуком. Сердце болело, щипало в глазах, а в мыслях только одно: убрать от него этого зверя как можно дальше.       — Он убьет тебя.       — Я все равно умру, хён, мне особо и нечего терять.       — У тебя не будет времени! Он отнимет его, хоть у тебя его уже и не так много... Обязательно заподозрит хоть что-то, ведь ты вообще скрывать ничего не собираешься. Будто бы и плевать вовсе...       Тэхён не собирался и дальше слушать. «Разговор короткий», сам ведь так сказал. Уже открыл дверь аудитории, собираясь выйти, но Хосок, кажется, переживал зазря. Ведь его не послушают. Больше — нет.       — Только не пожалей потом об этом!              Спектакль почти сыгран. Конец близок, а второй акт уже начат.       Осколки разбитой души будто собираются воедино, снова дарят надежду. Но надежду...

...на что именно?