Light

* * *

      Легкие наполнялись словно тяжелым свинцом. Пыль тянущим бременем оседала где-то на сердце, делая его совершенно черным и безжизненным. Парень сидел в кабинете и легонько постукивал по столу указательным пальцем в такт какой-то медленной и очень тихой музыке. Звон в ушах не прекращался ни на секунду, а горло будто прополоскали гвоздями — драло его знатно. Голова тяжелая донельзя, что даже руки не могут удержать ее хотя бы над письменным столом. А в руках — бокал с абсентом. Правда, сам абсент и вовсе на дне. Точнее, содержимое бутылки, которая валяется на полу, на дне. В глазах уже рябило, его тошнило от самого себя.       — Хосок, — сокджиновская ладонь легла на плечо, на секунду выводя из опьяненного транса. Чон хмыкнул вслух.       — Что-о, отчитывать пришел? А я не-е вино-о-оват, — Хосок уже заикался и смотрел по сторонам как-то слишком ошалело. Ему нельзя пить. На работе — тем более.       По кабинету были разбросаны какие-то документы, папки, досье учеников и, кажется, их медицинские карты. В комнате пропахло спиртом. Слизистую носа щипало от резкого и сильного запаха. Хосок пил настолько редко, что пьянел почти с первого бокала вина, а тут целая бутылка абсента, которая выпита почти до дна. И если он так нажрался, значит, есть повод волноваться. Сокджин даже знал причину. Не нужно быть гадалкой для того, чтобы понять, по какой причине переживает Хосок, если почти все время его сердце болит только за одного человека.       — Джин-а... — он всхлипнул. — Что же мне делать?       Досье Чонгука лежало на столе, прямо перед Хосоком. А под этим документом — десятки других. Хосок искал. Что, зачем и по какой причине — Сокджин мог только догадываться.       — Я ведь... обещал себе, что он умрет тем, кем всегда хотел быть... А не разоблаченным каким-то сопляком с силой ебучего слабого звена... — ладонь на хосоковом плече сжалась в кулак.       — Не смей говорить так, будто бы он уже мертв, — голос стальной, тяжелый, бьющий в самые незащищенные места души Хосока. А Сокджин знал это слабое место. Знал, потому что это место у них одно на всех троих.       Чимин, который наконец нашел себе друга. Такого, которому хочется рассказать абсолютно обо всем и ни о чем одновременно; выслушает, даст совет, подбодрит, улыбнется своей странной квадратной улыбкой, а после погладит по макушке и скажет, что всегда будет рядом. Но слово «всегда» не подходит Тэхёну. И когда это «всегда» закончится, никто знать не может. Год, месяц, неделя, два дня, а может даже прямо сейчас — неизвестно.       Сокджин с таким теплом относился к новому ученику, который поначалу так шарахался от всего, будто пришибленный чем-то. Так боялся его, ведь Сокджин — парень в белом халате. А парней в белом халате Тэхён презирал, ненавидел до дрожи в кончиках пальцев; каждой клеточкой своего существа. Но со временем младший менялся, менялось и его отношение к Сокджину. Его хён знает о нем все, кажется, даже больше, чем он сам.       А Хосок... Хосок просто несет вину, ощущает всем своим нутром. Вину и другое чувство, которое съедает его изнутри, не оставляя после себя даже раздробленных костей. Тэхён для него — зашуганный мальчик с наивным детским блеском в глазах; тепло, которое он никогда не в силах будет ощутить; ребенок, которого хочется уберечь от всего на свете, спрятать и не отдавать никому... Потому что свой, родной сердцу. И если Хосок потеряет его, то умрет сам. Тэхён — причина, по которой у старшего болит в груди. Нещадно о ребра бьется и так израненное сердце, которое, казалось бы, нашло покой в тех глубоких янтарных глазах. Но это было лишь ошибкой, очередным падением в никуда, потому что Тэхён — тот, кто загонит Хосока в могилу раньше, чем погибнет сам. Чон готов задохнуться собственными чувствами, лишь бы больше не слышать этого. «Я для тебя слишком тяжелое бремя», — как-то раз сказал ему Тэ. Хосок стерпит. Вытащит того в свет и скажет всем, что он будет жить даже несмотря на все дерьмо этого насквозь прогнившего мира. Не отпустит его. И лучше умрет сам, чем даст сделать это Тэхёну.       — Я обещал ему, — Чон рыдает, повышая голос. — Обещал, что даже если у него нет силы, то ею буду я... Я — его глаза и уши, его правая да даже левая рука, его надежда на то, что он будет жить...       — Хоуп, — Сокджин говорит твердо и резко, заставляя замолчать. — Он не зависит ни от Чимина, ни от меня, ни, уж тем более, от тебя. Мы просто не хотим, чтобы он умер, а он делает все, что хочет. Ты помнишь, что он сказал нам, когда мы впервые все вместе сели поговорить об этом?              — Я не собираюсь прятаться. Не собираюсь носить маску кого-то другого. Если мне суждено умереть в этом месте, я не буду сопротивляться. Но попрошу лишь об одном у каждого из вас: не привязывайтесь ко мне.              — И помнишь ли, как не сдержал тогда своего обещания и прямо в этот же день, в эту же секунду, нарушил его?       Алкоголь — штука отвратительная. Эмоции контролю не поддаются совершенно. В который раз за сегодняшний день Хосок роняет слезы? Он не считал. Но прямо сейчас, где-то в этом здании, его мальчик находится наедине с тем, кто однажды может убить его. Убить так же хладнокровно, так же безразлично, и так же считая «Плюс пять, плюс десять...» за каждую сломанную в Тэхёне кость. От этого сводит челюсти и хочется прикончить этого сопляка прежде, чем он хотя бы коснется его. А Хосок уверен, что уже касался.       Он вспоминает о том, как они втроем стояли около домофона, а Чонгук думал. Думал о Тэхёне: о его профиле; коралловых волосах; глазах глубоких, янтарных, которые видят тебя словно насквозь. Чонгук хотел сфотографировать его. У Хосока аж руки в кулаки сжимаются. Романтичный сопливый выродок, у которого шило в одном месте, что он так глаза вылупляет. У Хосока — пьяная истерика, у Сокджина — очередная головная боль.       — Но, подожди, ты ведь знал Чонгука раньше?       Хосок как-то неопределенно качнул головой, как бы подтверждая. Голова не только уже не соображала, но еще отказывалась подниматься. Шея болела, глаза опухли от многочисленных рыданий по поводу и без, а все тело было будто ватным.       Чону не хотелось. Не хотелось ничего знать о Чонгуке совершенно. Такой же ребенок, как и все — лишился одного из членов своей семьи. Такое бывает слишком часто, чтобы вызывать хоть какую-то жалость. Поэтому в детстве он был слабеньким, худеньким, маленьким и таким тихим, что аж слезы на глаза наворачивались — настолько он выглядел несчастным. Все те дети в группе не выглядели счастливыми, а Чонгук был лишь одним ребенком из миллионов точно таких же по всему миру.       Хосок убил бы Чонгука прямо сейчас. Но руки связаны в буквальном смысле: Тэхён запретил. Запретил лезть, запретил пытаться защитить его и запретил отталкивать от него Чонгука.       Хосок бы наплевал на это все.       Вот только не может.       

* * *

             В комнате было слишком холодно, зябко. Чимин, лежа на кровати, сжался калачиком. Он любит холод слишком сильно, поэтому не накрывается даже одеялом — принимает лед вокруг этого места в себя, без остатка. Изо рта пар, а в сердце полыхает пламя. Но Пак не против даже, чтобы вместо сердца у него была глыба льда. Лед красивый, такой хрупкий. И он полностью олицетворяет Юнги.       А Юнги лежит рядышком. Его оголенная грудь медленно поднимается и так же плавно опускается, а белые волосы раскинуты по подушке забавным кругом у его головы. Кожа Юнги бледная, словно мрамор; всегда холодная, но прикасаться к ней Чимин любил больше всего на свете.       Два дня он ночует здесь. Два дня не видел ни Тэхёна, ни Чонгука, ни Хосока с Сокджином. Просто не хотелось. Не было сил. Чимин разбит морально. Каково это, когда осознаешь, что твоего единственного друга вот-вот казнят, убьют, разорвут на части дикие звери, чей разум помутнился спустя столько лет гниения на Земле? Они в один голос будут орать «Животное, чудовище, бесполезный кусок мяса!», а у Пака другое мнение. Он считает, что животные те, кто так говорит. Кто так думает. Раньше было боязно за свою жизнь, поэтому он молчал. Узнал об этом случайно, и вот, что вышло: потрепанные нервы; вечная бессонница; мокрое плечо Юнги, который совершенно не понимал, что происходит с младшим. Но Юнги даже не спрашивал, а Чимин был благодарен. Но вот сейчас все действительно по-другому. Сейчас Чимин плачет, потому что потеряет того, кого потерять боится. Потому что тот, за кем тенью следует смерть, дорог Чимину.       Он прижал колени к груди еще сильнее, закрывая глаза. Кто и зачем вообще поселил туда Чонгука? Почему именно туда? Чимин плачет тихо, всегда молча, а Юнги всегда умел читать все, что высечено у Пака на лбу. Поэтому холодная ладонь накрыла пухлые щеки, а после ледяные, словно сам лед, губы, коснулись лба.       — Тише, — шепотом произнес Юнги, гладя младшего по затылку. — Что изменится от того, что ты роняешь слезы, Чим?       Юнги не знает.       Совершенно ничего не знает, но по какой-то причине слова он подбирает слишком точно. Юнги всегда читал Чимина словно открытую книгу. Знал, что его слова помогают. Понимал, что эти холодные руки нисколько не отталкивают, а лишь наоборот — притягивают. И осознавал, что Чимин никогда не расскажет ему причину, по которой плачет, что делал крайне редко. На памяти Юнги были только моменты из далекого детства.       — Я лучше вернусь к Тэхёну, нельзя больше занятия пропускать, — Пак поднялся с кровати, почесывая затылок.       Юнги смотрел на него как-то тоскливо, кинув что-то наподобие «Как скажешь». И ни слова больше. Их отношения — ничто. Этих отношений нет и вовсе. И, возможно, сердце и нервы Чимина страдают не только из-за страха потери Тэхёна.       Это что-то, что не нравилось ему самому. Что-то, что рвало последние остатки рассудка. И что-то, отчего в груди была будто огромная черная дыра, которая постепенно заполнялась.       Но заполнялась льдом. Жгучим, который больно держать долго в руках, но так не хочется отпускать.       

***

             Кончики пальцев покалывали, ладони буквально горели, а где-то поодаль стоял Чонгук, который кидал грозные взгляды в сторону человека, которого пытался научить контролировать свою силу. Ну, серьезно, почему именно его? Да и кто бы мог подумать, что сам великий Ким Тэхён понятия не имеет, как это — взять свою силу под контроль. Не просто бездумно выпускать ее, а управлять, сдерживать. Тэхён стоял с опущенной головой, тяжело дыша. Ему действительно приходилось нелегко.       — Я тебе сказал, что нужно делать! Задницу свою напряги и вперед! — несдержанный рык Чонгука привел старшего в чувства. Поднял голову, посмотрел на него с улыбкой и на лице, и в глазах; словно маленький ребенок, который не понимает, что его только что отчитали.       И он пытается. Вновь и вновь выпускает языки пламени прямо из ладоней, а Чонгук смотрит завороженно, с блеском в глазах. В разные стороны летят искры, а теплый воздух уже давно окутывал их обоих. Старший действительно пытался сделать все правильно, ни разу с утра даже не просился отдохнуть; он просто молчал и изредка улыбался. Улыбался как обычно: широко, открыто, искренне, но появилось что-то еще в его глазах. Что-то, чего прежде Чонгук не замечал. Казалось, это было что-то вроде нежности, вперемешку со спокойствием. И Чон не понимал, почему. Он ведь просто попросил Тэхёна показать свою силу, но вышло так, что он чуть не спалил младшего живьем. Поэтому Гук решил взяться основательно за этого Мистера-первое-место.       Тэхён зашипел от боли, на его ладонях уже появились кровавые дорожки. Руки темные, на них вздувшиеся вены и длинные глубокие царапины. Сами пальцы рук дрожат, дыхание сбилось к чертям. «Нет, так не пойдет», — мелькнуло в мыслях Чонгука прежде, чем он успел подбежать к Тэхёну.       — Все в порядке?       Старший лишь улыбается, забавно дергая носиком. Трет кончик запястьем, жмуря глаза, а после тихо чихает, словно маленький котенок.       — Обычно я делаю это громче.       — Что именно?       — Чихаю, — Тэхён посмотрел на свои раскрытые ладони. — Мама говорила, что сдерживаться вредно.       — Тогда почему у тебя получилось это так тихо? — улыбается Чонгук и глаз со старшего не сводит. С языка чуть не сорвалось вместо последнего слова слащавое «мило», но Гук сдержался.       На самом деле, он догадывается, но спросить об этом первому как-то неловко, что ли. Чон не ожидал того, что в следующую секунду Тэхён ответит не то, что он хотел услышать:       — Я всегда слушал ее, — он как-то неопределенно пожал плечами. — Теперь пытаюсь изменить самого себя.       Гук не понимал ровным счетом ничего. Но Тэхён продолжил пытаться контролировать свою силу, выпуская ее вновь и вновь, не жалея сил и своих уже окровавленных ладоней.       — Рука. Подними правую руку вверх, — и он поднял. — Глубоко вдохни и выдохни, — и он послушал. — Сожми руку в кулак и напряги до предела, как сможешь. Задержи дыхание, — Тэхён внимал каждому слову, впитывал все, словно губка. И повторял. Повторял и повторял. Совершенно идеально, без малейшей неточности. Но все выходило из рук вон плохо, не получалось совершенно ничего. Огня слишком много, а блеска в глазах Тэхёна уже слишком мало.       Этот парень выглядел донельзя эстетичным, и Чонгука это уже бесило. Почему он ему помогает, хотя и не должен? По какой причине начал считать его другом и даже волноваться за него? Уже даже оценки ушли на второй план, ведь как же, новые знакомства, новые приключения на девственную задницу и новые ощущения... Хотя большей части из этого сейчас не присутствует, но все равно...       Дыхание сбилось окончательно; казалось, будто Тэхён уже даже не дышал и вовсе. Его рука так и осталась поднятой к верху, но после резко опустилась, будто обрезали каждый нерв, который соединял ее с телом. Тэхён попытался сделать шаг, но не получилось: его метало из стороны в сторону, ноги заплетались.       — Тэхён?.. — Чонгук пошел к нему навстречу. — Давай сделаем перерыв, ты и так слишком сильно устал.       Проходит несколько секунд перед тем, как Тэхён, словно безвольная кукла, рухнул на землю будто без сознания.              Главный герой пьесы в карточном домике снова сломлен. Языки пламени обнажали настоящее лицо куклы, все так же не затрагивая улыбку, которая никогда не уйдет с ее лица. Но вот нити, дергающие за каждую конечность, контролирующие каждое действие, оборвались. Порвались безвозвратно.       И теперь больше ничто не сдерживает.