Light

* * *

      В понимании Чонгука, сильный человек — тот, на которого в жизни свалилось немало дерьма, но он никогда не раскрывает даже рта на этот счет. Не пытается навязаться, не ведет дискуссии о жизни; проблемах, которыми кишит мир, и о людях, которые в этом мире живут. Никогда не просит помощи и никогда никого не ненавидит. В понимании Чонгука, сильным человеком является Тэхён. Он узнал его достаточно хорошо для того, чтобы судить о таком. Хотя, кто сказал, что Ким младший — не просто пофигист с нерушимым оптимизмом в крови? А Чонгук просто чувствует, что это не так.       Этот парень каким-то чудом смог стать для Чона другом. Вокруг младшего никогда не было людей, которым он был бы рад. Юнги топит его в жалости, остальные — в презрении. Тэхён же относится к нему совсем по-другому.       Ветер — слабое звено.       Чонгука именно поэтому большая часть студентов и презирает. Благо, что молча, втихую, кидая лишь незначительные, но яростные взгляды. В детстве Чон своей силой гордился, хотел поделиться ею с братом, пусть тот и хотел совершенно другую магию. Но что изменилось с тех пор? Гордость исчезла, как и Югём. Умерла, растворилась, рассыпалась бесшумно.              — Тебя, наверное, за слабость убьют точно так же, как и твоего брата.       — Верно-верно. Как ты вообще живешь с этим? Самому не стыдно?       — Будем ждать новостей о твоем самоубийстве!              Для Чонгука, на самом деле, эти слова не значили совершенно ничего. Что эти люди могут знать? Вот только то, что в этих разборках всегда участвовал Югём, раздражало до покалывания кончиков пальцев на каждой руке. Хотелось убить тех, кто смерти заслуживает, а не тех, кто к ней приговорен. Тех самых мальчишек, которые думали, что бьют сильно и их удары могут довести до слез; девчонок, чьи слова, по сути, должны были ранить самые незащищенные места души и гордости любого человека. Всех их хотелось убить. Дети это или взрослые, больные люди или здоровые, добрые или злые — для Чонгука значения это не имело. Ненавидит он всех одинаково.       Но вот свернувшийся на кровати комочек вызывал совершенно иные чувства.       Тэхён все еще спал, а Чонгук все еще чувствовал вину перед ним. Потому что, ну, какого вообще черта Чон потащил его на улицу тренироваться? Из любопытства, наверняка. А в итоге вот он: лежит, еле дышит, глаз не открывает как минимум часов пять. Чонгук хочет поговорить с ним, успокоить, сказать, что никогда и никому не скажет о том, что он узнал совсем недавно. По какой-то причине было страшно, ведь Тэхён до сих пор думает, что младший ничего не знает. А хотел ли он рассказывать об этом? Что-то подсказывает, что нет.              Запах мандаринов все так же успокаивал, а Чонгук все никак не мог найти его источник.       В тишине медкабинета послышался сухой кашель. Чон в спешке встал с табурета, на котором просидел добрых два часа. А может и больше. Чонгук просто не помнил, спустя какое время ушли Сокджин с Чимином. Табурет с характерным грохотом упал на пол, заставив Тэхёна немного вздрогнуть и повернуть голову в направлении источника звука. Глаза перепуганные, но такие яркие, бездонные; в них словно можно было утонуть. Эта новая эмоция на его лице вызывала в Чоне какие-то неопределенные чувства: то ли восторг, то ли удивление, ведь кроме счастья большую часть времени это лицо больше ничего не выражало.       — Как себя чувствуешь?       В глазах напротив — улыбка. В них — свет и тепло. В них — застывшие слезы.       — Все хорошо, Чонгук-а, — голос немного дрожащий, на грани небольшой истерики. — Спасибо.       — Я... Почему ты не сказал, что у тебя слабое здоровье?       Тэхён на этот вопрос лишь улыбнулся, посмотрел на Чона как-то по-доброму, растрепал красные пряди на своей голове и закрыл лицо ладонями. Слов не нужно и вовсе. Боялся. Кажется, Тэхён впервые в жизни чего-то боится, чем-то встревожен. Впервые он начинает дорожить своей жизнью. Но не ради себя.       — Ты теперь знаешь, — Тэхён убрал руки от лица. Чонгук стоял уже прямо перед ним, обеспокоенно смотря в уже полюбившиеся глаза.       Старший, вероятно, слышал разговор с Сокджином. Чонгук дышал уже через раз, страшась даже сделать лишний вдох. Просто страшно. Что, если Хосок сотрет ему память? Что, если Чона переведут в другую комнату, подальше от старшего? Что, если Тэхён оттолкнет его? Последнего Чонгук боялся больше всего. Ему хотелось обнять; снова посмотреть в эти глаза и найти в них отражение себя самого; хотелось никогда не отпускать и сказать, что он ни за что не умрет тем, кому вынесли приговор. Чонгуку Тэхёна хотелось беречь. Забрать ото всех, и больше не умолять никого о пощаде; забрать заранее, чтобы никто и мысли допустить не смог о том, что Тэхён не такой, как все.       «Ты теперь знаешь», — басистый голос эхом ласкал слух, успокаивал, говорил, что «Все будет хорошо», ведь «Я доверяю тебе». И Чонгук верил. Верил голосу Тэхёна в своей голове.       — Знаю, — короткий кивок, легкая улыбка и рука, которая легла на лоб старшего. А лоб горячий, немного взмокший; у Тэхёна температура.              Цветы в медкабинете что-то смутно напоминали Чонгуку. Они тянулись к солнцу, наверх; засохшие стебли приобретали зеленый, свежий оттенок. Они будто нашли смысл своего существования.              Тэхён накрыл руку Чона своей, закрывая глаза; словно впитывая в себя прохладу его ладоней. А эта прохлада приятная, успокаивающая. Сам Чон его успокаивает, не только холод его рук. Тем, что понимает. Тем, что принимает и не отталкивает.       Эти двое боятся быть отвергнутыми друг другом.       Такие глупые, правда?       Чонгук не решается больше ни на один вопрос. Хочется сказать столько всего, когда перед тобой бессильный Тэхён; лежит весь такой открытый, слабый. Его хочется укутать во что-нибудь теплое, согревающее. Например, в объятия. Чонгук так хочет обнять его. Или просто лечь рядом и дать понять, что вот он — рядом, никуда не уйдет, как бы не гнали. А Тэхён и не гонит.       Они просидели в молчании буквально минуты две с тех пор, как старший прикрыл глаза. Но ладонь с руки Чонгука он так и не убрал.       — Тэхён? — Чон решился на небольшой допрос. Да, именно допрос: с выпытыванием информации, с углублением в детали. Но ответа не услышал.       Лишь тихое сопение и ладонь, которая больше не держала Чона за руку так крепко, как это было прежде. Тэхён заснул, а Чонгук лишь тихонько улыбнулся, чуть приподнимая уголки губ. Когда он в последний раз так нежно улыбался? Улыбался ли так когда-нибудь вообще?              Цветы в медкабинете что-то смутно напоминали Чонгуку.       Эти цветы напоминали ему самого себя: он, подобно этим цветам, тянулся к солнцу, познавал для себя что-то новое, пока еще еле ощутимое, но уже такое теплое и ласковое. Этим солнцем был Тэхён; пусть он этого еще и не знает, но, кажется, Чонгук нашел то, что и цветы в этом медкабинете.       Смысл своего существования.              Чон предпочел бы, чтобы Тэхён остался в медкабинете еще ненадолго, хотя бы дня на два, но даже Сокджин сказал, что все в порядке и поэтому отпустил младших в тот же день, когда Тэхён потерял сознание на каких-то пять часов. Дал старшему указания, пригрозил, что побьет Чонгука, если Тэхён не будет принимать таблетки.       Чон предпочел бы, чтобы Тэхён не ходил следующим утром на пары. Но старший, вопреки всем уговорам, лишь улыбался и говорил, что волноваться так сильно все же не стоит.       В лекционном зале, как обычно, нет ничего, что бы могло привлечь взгляд. Аудитория пока что пуста, но все же единственным человеком, который встал так же рано (и которого, к слову, Чонгук с утра не видел), был Чимин. Он сидел на своем месте, смотря в телефон. Казалось, будто он не заметил прихода ни Чонгука, ни Тэхёна.       — Чимин-а, — старший попытался подойти к нему, но остановился, когда услышал безразличный голос.       — Не здесь, Тэхён, — Чимин встал со своего места и пошел вглубь аудитории.       Ким хотел бы остановить его, но вот только понял, что сейчас чувствует его хён. Обида ли? Наверное, нет. Чимин не доверяет Чонгуку. Из-за Тэхёна Чимин вообще больше никому не доверяет.       Чонгук притянул старшего к себе за край рубашки.       — У стен есть уши. Он прав, Тэ.       Хосок, наблюдавший эту картину уже на протяжении минут трех, тяжело вздохнул. Он знал, чем это все закончится и прекрасно понимал, что ни Чонгук, ни Тэхён друг друга не оставят. Поэтому и не стал стирать память первому, потому что знает, о чем думает Тэхён. Его мысли всегда сложные, они следуют отрывками, детально никогда ничего не описывая. Сам Тэхён сложный. Какая система и логическая цепочка строится у него в голове, раз он сам льнет к дикому зверю? Да, Хосок Чонгука считал именно диким зверем. Маниакальным выродком, который даже детей убивает без толики эмоций на лице. Ни жалости, ни радости, ни, уж тем более, грусти. Поэтому он не оставит попытки хотя бы косвенно отодвинуть Чонгука от Тэ.       На самом деле, Хосок нисколько не был удивлен, когда понял, что Чонгук уже все знает. Потому что Тэхён сам хотел все рассказать. Зато все вышло довольно удачно. Но не для Хосока.       Чонгук, кажется, ненависть чувствует за версту. Ему не привыкать, конечно, но непонимающий взгляд на Чона старшего он все же мельком бросил. Внимательные глаза смотрели на Чонгука как-то изучающе, задумчиво. Хосок будто выпал из реальности, думая о чем-то. Гук чувствует ненависть Чимина, но никак не Хосока. По крайней мере, сейчас. В старшем чувствуется не ведомая ранее отстраненность и холод; ему будто все равно. Но просто это на самом деле вовсе не так.       Постепенно в аудиторию заходили студенты. Глаза их слипались, они еле подавляли зевки и воздерживались от недовольных комментариев, наподобие «Я даже выспаться за этот выходной не успел!».       Лекция казалась бесконечной в буквальном смысле. Чонгуку мерещилось (или нет), что прошло уже часа два, как минимум. Под голос Хосока хотелось заснуть, веки уже начинали тяжелеть; в голове абсолютная пустота. А вот у соседа пустота немного в другом месте.       — Блять, — Тэхён тихо выругался, так, что его не услышал никто, кроме Чонгука, в чью сторону он наклонился, сжимая живот обеими руками.       Чонгук посмотрел на старшего с долей беспокойства, но когда увидел на его лице гримасу боли, схватил того за запястье и легким рывком притянул к себе. В голове множество мыслей, вовсе не хороших; в голове паника, а пустоты уже как не бывало. В последнее время Чон слишком сильно переживает. Тэхён посмотрел младшему в глаза. Сердце пропустило удар. Еще один. И еще, еще... Каждая секунда, которую Чонгук смотрит в эти темно-карие омуты, отдается трепетом во всем теле. Тэхён чуть ослабил хватку своих рук на собственном животе, все так же не отводя взгляда. Все еще больно, желудок жжет, но эта боль ушла на второй план; Тэхён рядом с Чонгуком готов ее и вовсе не замечать. Но вот хватка Чона на его запястье нисколько не ослабла.       Голоса, который до этого неплохо так усыплял, больше не было слышно. Хосок замолчал, смотря прямо в упор на Чонгука. Поджимал губы и, кажется, всеми силами старался не ударить об стол кулаком. Тэхён мягко взял Чонгука за руку, что все еще сжимала запястье — просил отпустить. С заднего ряда послышался голос Чимина, который прочистил горло. Чону не кажется — он тоже смотрит. Это больше напоминало знакомство с родителями своей второй половинки: оба тебя как бы и не принимают, но смириться придется. Это сравнение льстило, на самом деле, ведь Тэхён, кажется, со своими родителями в корне не согласен.       — Чон Чонгук, — глаза Хосока наливались яростью, — покиньте аудито...       — Просим прощения, мистер Чон, — Тэхён, стиснув зубы, смотрел на Хосока точно так же, как он смотрел на Чонгука; со злобой, ненавистью. С чувством того, что прямо сейчас у него отбирают самое дорогое.       Тэхён уверен — он читает его мысли прямо сейчас. Это самая отвратительная сила на свете, но что можно теперь сделать? Нет, можно, конечно. Можно провернуть все так же, как и отец Хосока провернул это с Тэхёном. Вот только вероятность выжить после подобного крайне мала.       Хосок, на первом тэхёновском «Отвратительно», растерянно посмотрел в его глаза. Студенты заинтересованно перешептывались, а Тэхён улавливал каждое услышанное слово:       «Круто! Посидим, на лектора посмотрим втихаря, глядишь и не заметит, что мы тоже все еще здесь»       «Там же Тэ на задних партах сидит?»       «Смотрите, его новенький за руку держит!»       С каждым словом руки Хосока медленно опускались и он, несмотря на произошедшее, продолжил свой длинный, но прерванный монолог.       — Прости, — Тэхён повернул голову обратно в сторону Чонгука.       Но Чон не отреагировал и вовсе. Взглядом обводил их сплетенные руки, а потом, все еще не поднимая взгляда, спросил:       — Тебе больно?       Тэхён посмотрел на него удивленно. Чонгук почувствовал, как затряслись руки старшего; мелкой дрожью покрыло все тело и он наконец посмотрел на его лицо. Тэхён смеется... Тихо, в свою вторую руку, чуть прикрывая лицо. Снова так открыто улыбается широко-широко, и смотрит. Смотрит поблескивающими глазами.       — Я разве сказал что-то смешное? — Чон сжал запястье сильнее. Вот это, на самом деле, было уже больно.       — Чонгук... — Тэхён положил свободную руку на плечо младшего, все еще сдерживая смех. — Я просто голоден.       Сзади снова послышался голос Чимина. Он издал что-то наподобие смешка, и, кажется, даже улыбнулся. Тэхёну хотелось, чтобы он улыбался.       В лекционный зал вбежал паренек, который Чонгуку был смутно знаком. Он тяжело дышал, в глазах был полнейший ужас, тряслись руки, а пока он пытался связать хоть слово — заикался.       — Сонхёк? Что с тобой? — Хосок попытался подойти к нему, но парень, слово безумец, увернулся от него, пытаясь кричать во все горло:       — Ынги... Она... Она мертва...       

* * *

             — Я тебя правильно расслышал, солнце?       Намджун сидел в кресле, в самом темном углу своего кабинета, положив ногу на ногу. Он преспокойно постукивал по столу двумя пальцами правой руки, а левой подпирал подбородок. В этой комнате Сокджин чувствовал себя как дикий зверь в клетке: хочется выбраться, перегрызть решетку, сожрать того, кто тебя сюда посадил, но не можешь.       — Правильно, выродок, — Сокджин не двинулся с места, смотря за изменениями в лице парня напротив. Но их попросту не было. Совершенно.       — Ну что ж, — колени затряслись на этом голосе, который отдавался хриплым эхом по всему кабинету. А кабинет пустынный, тут ничего помимо кресла и стола с кучей бумаг в ящике нет. Просто пустота, которая могла охарактеризовать Намджуна во всех деталях. Пустой. Пустой, пыльный, тошнотворный. Намджун — это клетка, из которой Сокджину никогда не выбраться. Но он пытается. Пытается, но все тщетно.       Намджун спокойно встал, подошел к Сокджину, все так же смотря в его глаза с улыбкой. Но на самом деле это была ухмылка.       Сильный удар по лицу. Сокджин еле удержался на ногах. В ушах стоял дикий звон; в глазах — туман. Просто темная пелена. Сердце, что высохло до последнего бутона, только что рассыпалось в пыль, превращая самый последний стебель из ярко-зеленого в отвратительно-серый. Только что Намджун дал понять, что принимать просьбу Джина он не собирается.       — Повтори еще раз, Джин-а, — Сокджин не может понять его. Никогда не сможет. Интонация его голоса не менялась и вовсе, будто он просто только что не вставал с кресла и не бил со всей дури по лицу своего хёна.       — Прекрати убивать.       Снова удар, только уже в живот. Острое колено ударило прямо в солнечное сплетение. Сокджин сложился пополам, дыша через раз. На глаза бы слезы хоть навернулись, но их попросту нет.       — Джин-а, — Намджун взял его за копну волос на затылке, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза, — пока ты сам не скажешь мне, кто этот человек, я буду убивать каждого, кого посчитаю нужным.       Сколько раз он слышал эти слова? Сколько раз его раны еле затягивались после этих слов? Но раны ведь не только на теле. Если на коже они постепенно могут не оставить даже и шрама, то вот с душой все в точности да наоборот; вот только шрамы на коже не меняют тебя ни внутри, ни снаружи. Просто те раны, что нанес ему Намджун, не заживают. Они глубоко внутри, которые изменили и тело, и вспороли всю душу, не оставляя после себя совершенно ничего.       — Благодаря мне и моей семье все и началось. Ты ведь помнишь? — Намджун посмотрел Джину в глаза. Веки старшего уже почти сомкнулись, но он из последних сил держался. Хотелось плюнуть ему в лицо, избить, убить... Хотелось. Сокджин просто сделать ничего не может. Потому что, ну, знаете, чувства — отвратительная вещь. Потому что, ну, у любви не существует причин. А Сокджин знает, почему. — Это мои родители начали убивать, — снова ебучий оскал. Вырвать бы его лицо с корнем.       Намджун любит Сокджина; любит до безумия. А Намджун безумен настолько, что его собственные родители погибли от его рук. Потому что Намджун безумно влюблен. Потому что у Сокджина не было того, что было у них.       — Ты пьешь эти ебаные таблетки, делаешь сам себе уколы, рыдаешь ночами навзрыд, ибо страдаешь, да? Ты, солнце мое, еще не понял, благодаря кому ты все еще не сдох?       Намджун любит безумно.       А посему не может такого быть, чтобы был еще кто-то, кто похож на Джина. Похож на такого сломанного, хрупкого, несчастного; такого, которого хотелось защитить всеми возможными и невозможными способами. Поэтому Намджун убивает. Убивает чужими руками тех, кто похож на его солнце.       Потому что любит безумен.