Light

* * *

      Сейчас сердце болело слишком сильно даже для того, чтобы сделать хоть малейшее движение. Тэхён сидел возле входной двери и все так же глотал слезы, не давая крику вырваться из горла.       Он не плакал, нет, просто сидел, сверля взглядом потолок, а в душе было пусто-пусто, словно саму душу не вывернули наизнанку, а просто выкинули, растоптали, сожгли... А пепел от этой души не пустили по ветру, а зарыли в сырой земле.       «Жизнь отвратительна», — думает он, имея полное право допускать мысль о подобном. Сейчас все мысли были где-то далеко, Тэхён не мог не думать, но давалось это очень тяжело — голова болела, в глазах щипало, накатывала истерика; виски пульсировали.       Бежать — нельзя, смириться — тоже, умереть... О смерти Тэхён и не думал даже. Он никогда больше не скажет, что хочет умереть, потому что сейчас счастлив. Да, несмотря на всю боль в груди, он счастлив. Никогда не был эгоистом, отчего сам страдал, но благодарил всех ему известных богов за отсутствие этой черты характера. И жизнь, на самом-то деле, не казалась ему отвратительной.       Хотелось лишь одного: чтобы никто больше не чувствовал ту же пустоту в груди, что и он. Но сейчас в мыслях намертво засел лишь один образ, от которого становилось с каждым вздохом тяжелее дышать — этот образ, его очертания и цвет, который от него исходит, — все это засело где-то в подсознании и иногда четкая картинка всплывала, вызывая мурашки по всему телу.       Тэхён просто хотел попробовать привязаться к кому-то, понять, сможет ли кто-то сделать ему больнее, да и сделает ли вообще.       Но Чонгук другой.       Хосок сказал, что Чонгук убьет Тэхёна при первой же возможности, как и тех самых детей. Так же безразлично, с тем же холодом в глазах. Так, будто это нормально. Так, будто бы он привык к этому.       Но Чонгук принял.       Принял Тэхёна, боясь напугать его тем, что уже знает правду. В его глазах было... понимание. Понимание, даже нежность, которую Тэхён ранее видел лишь в одних глазах, но та нежность не нашла отклика ранее. А вот глаза Чонгука они какие-то совершенно другие: Тэхён видел в них себя. Себя, и никого больше. Сначала там была тьма, такая непроглядная, всепоглощающая. В этих глазах плясали искры, зажигалось пламя уверенности — в них действительно горел огонь. Но постепенно Чонгук словно начал плавиться, растворялись его прежние чувства, прежняя цель. Менялся он сам.       «Я не хочу его терять»       «Но также я не хочу делать ему больно», — у Тэхёна голова кругом от этих мыслей, но потом вдруг снова вспоминает свои же слова:       «Чонгук другой»       Ким выдыхает судорожно, с небольшим облегчением, влажными глазами и трясущимися руками, сжатыми в кулак. Если еще не поздно, если все еще осталась надежда, если Чонгук и правда отличается от остальных, то Тэхён верит. В самого себя, в свои силы и улыбку. Улыбку, которая до этого дня была действительно самой искренней и не наигранной. Тэхён плохо играет — из него никакой актер. Просто он ищет в чужих глазах радость и ту же лучезарную улыбку и возвращает ее, словно отражая душу человека напротив. Словно он — это зеркало. Только почему-то немного разбитое, с маленькими трещинками по всей поверхности, но по какой-то причине очень четкое и ясное.       — В этот раз я хочу быть эгоистом, — говорит он вслух, шепотом, даже не замечая этого.       Поднимается на дрожащих ногах и идет куда-то, но точно не обратно в лекционный зал. Хочется побыть в одиночестве, подумать обо всем раз сто как минимум, но еще почему-то хочет увидеться с ним и извиниться. Попросить прощения, кинуться в объятия, заплакать, в конце-концов, на таком родном плече, и понять, что все два года молчания были зря. Абсолютно.       Он сидит на лестнице у входа в здание, боясь зайти назад. Пересчитывает количество окон на каком-то жилом здании, которое, вроде как, так близко, но одновременно далеко. Сделай шаг за этот ебаный забор — и все, ты свободен. Но если бы все было так просто, неужели Тэхён не сбежал бы? На самом деле, нет. Теперь нет.       На улице стремительно холодает и темнеет, а Тэхён с горькой усмешкой ощущает чувство дежавю. Вот только на горку он, вероятно, больше не поместится. Да и не помнит он эти ощущения скитаний по городу туда-сюда — помнит лишь холод, который теперь всем сердцем ненавидит. И себя, за глупость, — тоже.       Ноги сами приносят его к двери, к которой он подходить не хотел больше, но теперь Тэхён понимает, что был неправ. Он стучит в дверь настойчиво, не колеблясь, понимая, что жалеть об этом не будет. Дверь тихонько приоткрылась.       — Да кого тут прине... — Хосок запнулся на полуслове, широко раскрыв глаза, но тут же словно встал по струнке, успокоился, и открыл дверь шире, будто приглашая, но боясь сделать даже лишний вдох. — Проходи.       — Спасибо, хён.       Тэхён вошел в это помещение впервые, все было так ново, но запах с каждым годом все не менялся. Он пришел с четкими целями, но хотелось не говорить все прямо в лоб, с порога. Все же, они многое упустили, а Тэ лишь еле сдерживает слезы оттого, что старший его не ненавидит за все, что он сделал.       — Тебя не было на паре сегодня после того, как тебя вызвал директор, Тэхён, — Хосок тихонько закрыл дверь, все еще не решаясь повернуться. Но дверь он запер ключом прямо-таки на три оборота. — Мне уже сказали о том, что он тебя вызывал.       — Хосок-а, — Тэхён не хотел говорить со своим хёном, смотря тому в затылок. К тому же, не с этого он хотел начать. Далеко не с этого, — я очень хочу есть. Ни крошки с утра во рту не было, — он подошел к нему со спины, улыбаясь и пытаясь заглянуть в глаза, а Хосок все еще крепко держал ручку двери.       Пожалуй, Тэхён сам виноват в этом — нечего было бегать столько времени, а потом, спустя пару лет игры в незнакомцев, пытаться вести дружескую беседу. Улыбка исчезла с лица, а Хосок все так же избегал взгляда младшего — все еще с каким-то неимоверным интересом осматривая дверь. Тэхён отошел чуть назад, а увидев, как Хосок сразу же еле заметно вздрогнул, обнял того со спины.       Младший сцепил руки в замке поверх живота Хосока, не желая отпускать, а тот немного дернулся и даже попытался чуть отойти. Вот только Тэхён не дал.       — Эй... — Чон положил ладонь на руки Тэхёна. — Скажи, что я не брежу и ты сейчас мне не снишься.       А Тэхён улыбается. Улыбается и даже еле слышно смеется. И кто тут больший ребенок, спрашивается? Но, на самом деле, Тэхёну в этот момент стало невыносимо больно. Он не понимал раньше, что творит. Был обижен? Нет. Чувствовал ненависть? Тоже мимо.       Хотел заставить Хосока возненавидеть его?       Да.       Но к чему это гребаное самопожертвование?       Тэхён хотел, ждал, когда услышит от старшего слова ненависти, неприязни, неприкрытой злобы и разочарования, но тот просто продолжал любить и заботиться, даже издалека. Хотел защитить дорогого человека, хотел это и повторить во второй раз, но решил. Решил, что так будет только хуже: так же, как и было с Хосоком. Тэхёну ведь тоже было непросто; как он мог делать вид, будто ненавидит старшего? Того, кто буквально подарил ему возможность существовать и дальше.       — Нет, хён, — он уткнулся носом ему в шею, — это не сон и ты не бредишь.       — Тогда объясни мне, зачем ты пришел?       — Я... — Тэхён медлит, хочет сказать что-то большее, чем простое «извини», хочет сказать, что чувствует и чувствовал на протяжении этих двух лет, но с уст срывается только еле слышное: — Прости меня... — и этого оказывается вполне достаточно.       Хосоку не нужны длинные и красивые речи. Хосоку вообще, по сути, ничего кроме Тэхёна и не нужно.       Он расслабляется в чужих руках и потихоньку сползает вниз; Тэхён выпускает его из объятий, а сам Чон садится прямо на пол и закрывает лицо руками. Кажется, будто он и не дышит: просто закрыл ладонями глаза, медленно трет их, словно вновь возводя плотину, которую только что прорвали, а дыхания и не слышно вовсе. Тэхён садится рядом с ним, тянется рукой к его волосам, но не успевает даже моргнуть, как Хосок обнимает его за шею крепко-крепко; лицо у него мокрое, а руки дрожат. Старший что-то невнятно бормочет, и в этот самый момент Тэхён улавливает запах чего-то спиртного.       — Хён, ты пил? Хён? — Хосок не отзывается, слышны лишь его всхлипы и тихое «Не ненавидь меня, пожалуйста, хотя бы здесь». — «Здесь»? «Здесь» — это где, хён?       — Я, блять... — надрывно, словно он хотел эти слова прокричать, но боль в горле мешает даже говорить полушепотом. — Я... ты хоть знаешь, как я чувствовал себя все это время? — его зареванное лицо Тэхёну совсем не нравится, ведь Хосок напоминал ему солнце не только в детстве, но и в те дни, когда он напрочь решил оборвать с ним всякую связь. Солнце, что светит и греет, дарит свое тепло. Но сейчас, кажется, небо заволокло тучами, темными такими, как сама ночь, и это тепло просто исчезло. Так же, как и само солнце.       — Хосок, прости, я...       — Не говори ничего, — он берет Тэхёна за обе щеки и тянет их то вверх, то вниз, смотря на его лицо. — Я просто не могу поверить в это. И понять тебя я тоже не могу. Да, я выпил, но не настолько много, чтобы путать реальность со сном. Вот ты здесь, прямо со мной, весь такой теплый, живой... — на последнем слове у Хосока задрожали руки. — Может, я туплю, но правильно ли я понимаю причину, по которой ты просто взял и стал игнорировать мое существование?       — И как же ты... понимаешь это? — Тэхёну кажется, что после ответа на вопрос Хосока, ему просто влетит по самое «не хочу». По самое «не буду» и по самое «больно пиздец».       На самом деле, тупит тут Тэхён, но уж точно не Хосок.       — Ты хотел сделать так, чтобы мне не было больно, когда ты умрешь, — Тэхён поджимает губы, опускает брови, но кивает. — Хотел, чтобы я возненавидел тебя, — еще один кивок, но уже увереннее. — И думал, что у тебя это получится.       Хосок отпускает его щеки, треплет по волосам, совсем как в детстве, и улыбается отчего-то нежно-нежно, с застывшими слезами в глазах. В этом взгляде можно столько прочесть, столько увидеть, но Тэхён в упор старается игнорировать его. Потому что боится. А что, если это очередная ошибка?       — Но у тебя не получилось, — Чон поднимает руку и убирает со лба Тэхёна прядь непослушных волос, которая лезет на глаза, мешая им обоим прямо сейчас понять друг друга. — Посмотри на меня.       И Тэхён смотрит.       Завороженно; он даже не думает ни о чем, что не ускользает от Хосока. Он, правда, готов разреветься, словно маленький ребенок.       — Ты хотел совершить эту же ошибку еще раз, но с кем-то другим, правильно? — Тэхён молчит, но кивает. Сейчас ему лучше ничего не говорить. Но он, кажется, и не может.       Младший не уходит до самого позднего вечера; он сидит с Хосоком на диване, улыбаясь и рассказывая о том, как Чонгук пытался научить его контролировать свою силу. Опустив, конечно, тот момент, когда он потерял сознание. Тэхён описывал свои ощущения: покалывание в пальцах, жжение ладоней и боль, которые он в тот момент не чувствовал и вовсе. Раньше магия его губила, он чуть ли не в обморок от боли падал. Сила ведь ненастоящая.       Ему вырвали крылья еще в детстве, когда он даже не успел понять, что ему осталось жить не так уж и долго. Выдрали с корнем, оставляя после себя лишь длинные кровоточащие раны вдоль спины. Но он решил спрыгнуть с обрыва, чтобы вновь научиться летать. Эти пока невидимые крылья — его право быть собой. Тэхён никогда не хотел быть кем-то, в чьих жилах течет кровь человека, имеющего магию. Его крыльев больше нет; остались лишь шрамы на спине. Но что станет с человеком, который просто шагнет в пропасть? Люди не умеют летать.       Поэтому они умирают.       Вот только Тэхён решил для себя кое-что очень важное: он будет верить. Верить, надеяться, пойдет другим путем, — все то, чего он никогда раньше не делал. Потому что сейчас он не может смириться, потому что теперь ему страшно. Потому что сейчас он нуждается в одном человеке. Рядом с ним он становится таким эгоистом, но что поделаешь? К нему тянет, от него в груди сердце о ребра разбивается; и это чувство какое-то слишком непонятное, потому что хочется либо убежать, чтобы хотя бы дышать было легче, либо быть всегда рядом и никогда никого близко не подпускать.       Они с Хосоком смотрят какое-то старенькое аниме. Комедия, вроде бы, но по какой-то причине старший еще перед первой серией сказал:       «Этот сюжет напоминает мне чем-то тебя. Первые серий двадцать — сплошная комедия. А все остальные — драма, в которой даже я сдерживать слезы не могу. Но просто дело в том, что серий тут за сотню, Тэхён».       Картинка на экране телевизора уже потихоньку смазывалась, а у Тэхёна какая-то необъяснимая тяжесть во всем теле; будто он пахал целый день без передышки, а вот сейчас первый раз присел. Глаза закрывались, а голова опускалась на чужое плечо; Хосок не был против. Но даже если бы и был, то Тэхёну все равно.       — Может, не пойдешь завтра никуда? Отоспись сегодня, пожалуйста. А завтра расскажешь, что тебе говорил директор, — открыв глаза, Тэхён попытался уловить последние слова старшего, что, к счастью, у него получилось сделать.       — А что с Ынги? Она... правда..?       — Она умерла, Тэ.       — Я знаю, но...       Это «Я знаю» прозвучало отвратительно. Ким медленно поднялся с дивана и посмотрел в такие родные глаза, в которых виднелось... недоумение.       — Это было самоубийство?       Хосок теряется, а глаза начинают бегать из стороны в сторону: явно не ожидал такого вопроса. Но почему?       — На ее запястьях ничего не было. Да и следов того, что она страдала перед смертью, тоже. Нет таких препаратов, которые убивают мгновенно, без боли, — он делает небольшую паузу, а после берет Тэхёна за обе руки. — Ее тело было ледяным. Словно она умерла не этим утром, а еще дня два назад. Это убийство, Тэ.       — А тетрадь рядом с ее телом? — паника накатывает как-то сама собой, мешая найти ответ на немой вопрос.       Старший поднял одну бровь, глядя на Тэхёна как-то опасливо, отпуская его ладони.       — Откуда ты знаешь про тетрадь? — железный тон, ровный тембр голоса, и эти вмиг опустевшие глаза. Да, Тэхён когда-то видел что-то похожее. Только это было тогда, когда и Хосок, и он сам, страдали от глупости младшего.       — Мне сказал директор.       Хосок, почему-то, сейчас улыбался, и с какой-то привычной горечью глядел куда-то сквозь Тэхёна, но только не на него самого: то ли слишком тяжело, то ли больно.       — Это подделка.       На самом деле, это было ожидаемо. Тэхён не хотел больше ничего добавлять, не хотел и слушать. Попытаться закрыть глаза на это? Не получится. Если это убийство, то не приходится даже сомневаться в том, кто его совершил; потому что все слишком очевидно; потому что Тэхён с самого начала чувствовал какой-то животный страх, когда зашел в кабинет и когда этот человек предложил ему вино.       «...расслабься немного, а потом можешь не приходить на пары до следующей недели. Я лично позабочусь об этом»       Тэхёну дурно. Тэхёну страшно закрывать теперь глаза — заснет ли он хотя бы до той самой «следующей недели»? Или его заставят это сделать?       Но в объятиях Хосока все как-то забылось. Совершенно. Когда он увидел младшего, который схватился за собственные плечи, словно пытаясь согреться, то обхватил его своими руками. Обвил шею, прижал к себе, шептал что-то, но Тэхён не слышал. Тэхён и так все знает, даже без слов. Даже если бы Хосок вдруг разучился бы говорить, то Тэ понял бы его — понял бы по поступкам, по взгляду, по улыбке, даже по тому, как осторожно пальцы его рук касаются спины. Боится так, будто Тэхён прямо сейчас возьмет и растворится, рассыпется на маленькие кусочки, словно как в детстве: на такие кусочки, которые, казалось, собрать вместе больше никогда не получится.       — Я люблю тебя, — услышал Ким словно через толщу воды; будто он тонет, а сверху раздается то ли плач, то ли мольба. Хосоку не стоило говорить этих слов, если он знает ответ, но требуется ли ему этот ответ?       — Я знаю, — но Тэхён не протягивает даже руку на этот плач, что слышится уже где-то далеко.       Хосок сжимает его в объятиях сильнее, уже не боясь, что хрупкое создание в его руках рассыпется. Все же, ему нужен был ответ, хоть какой-то отклик. Словно для него это воздух, который за эти два года полностью иссяк в его легких, ломая напрочь изнутри, вытряхивая всю душу из тела.       Тэхён так и заснул, прямо в объятиях, прямо на диване Хосока. У него глаза опухшие, щеки красные, а само лицо бледное-бледное, словно он не спал целую неделю; поэтому Хосок аккуратно кладет его голову на подушку, а потом накрывает одеялом. Он гладит его по спине и старается придумать хоть что-то, пусть и не на совсем трезвую голову.       Но в эту не совсем трезвую голову не приходит абсолютно ничего.       Только одна-единственная безумная идея, которая точно ничем хорошим не кончится. Но Хосоку стоит попробовать. Ему нужно.